Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

Мэри ревела, потирая щеку, на которой цвел большой красный след.

– У меня папа умер, – резко сказала Оливия. Эти слова казались совершенно абсурдными, словно только прозвучав вслух, они стали правдой.

– Ну и хорошо, – отозвалась Мэри. – Надеюсь, ты тоже умрешь.

Оливия утащила девочку вниз и со сдерживаемой яростью стала прикладывать к ее лицу холодные компрессы, словно таким образом могла стереть свой поступок вместе с синяком.

– Я на тебя пожалуюсь, – снова пригрозила Мэри, хлюпая носом.

– А мне плевать с высокой-превысокой башни. Теперь уже все равно.

Лишившись своего оружия, Мэри с ненавистью посмотрела на нее.

– Ты еще пожалеешь, что меня ударила, даже если мне придется мстить до самой смерти.

* * *

Оливия молча отвела упирающуюся Мэри в деревенскую школу. Путь для девочки был неблизкий, но Оливия не замедляла шаг. Она чувствовала себя опустошенной, ее мысли витали где-то далеко. Где же мама? Почему она не сядет на лондонский поезд и не приедет домой, чтобы утешить свое единственное дитя? «Можно подумать, – сердито размышляла Оливия, шагая по длинному холму обратно к Чайналсу, – ей есть до меня дело. В банке ей наверняка дали бы отпуск по семейным обстоятельствам, тем более что у нее дочь осталась одна в Корнуолле, за сотни миль». Правда, мама не знала, что Уинни Огден нет дома. Когда она звонила в прошлый раз, Оливия почти не касалась этого вопроса, чтобы не тратить на это драгоценное время звонка, но все равно. И так ясно, что мама к ней равнодушна, несмотря на все успокаивающие слова и «доченьку».

Оливия с нарастающей злостью пнула камешек так, что он покатился вверх по холму. Ну и черт с ней! Что ж, теперь Оливия осталась одна на свете, это очевидно. Значит, она должна уметь сама за себя постоять. Против всего мира!

Вернувшись домой, она оглядела привычную унылую обстановку, отчего ее смятение только усилилось. По всей гостиной валялись перья и птичий помет, на всех поверхностях лежала пыль. На столе в столовой остались следы завтрака Марджори и Берил, посуда и столовые приборы были демонстративно брошены немытыми. Наверняка и свои комнаты они оставили в таком же состоянии. На кухне же и без того царила разруха. Оливия ненавидела работу по дому, а без обер-лейтенанта Уинни, державшей ее в ежовых рукавицах, просто пустила все на самотек.

А вот теперь засучила рукава. Теперь это ее владения, и она будет здесь хозяйкой.

Всю оставшуюся неделю Оливия орудовала веником и шваброй, терла, скребла, раскатывала катком для белья все, что только можно было отстирать. Монотонность этой работы не позволяла мыслям возвращаться к затаенному глубоко в душе горю, но в ночной темноте оно искало и находило ее, выплескивалось наружу, терзало мыслями обо всех свершившихся и еще неизвестных потерях.

Погода по-прежнему стояла ненастная, низкие тучи не давали развеяться душному воздуху между небом и морем. По утрам на горизонте появлялась яркая линия света, зажатая среди двух стихий. Оливия не могла отвести от нее глаз: эта полоска света, запертая во тьме, находила отклик где-то в самых глубинах ее души. Она долго сидела с заветной отцовской «Лейкой» в руках, и ей казалось, что кожаный футляр все еще хранит его запах, а когда она приставляла к глазу видоискатель, то думала о том, как до нее в это крошечное окошечко смотрел папин глаз. В этом было что-то странно успокаивающее. Пока Мэри сидела на уроках в школе, Оливия училась обращаться с фотоаппаратом и, бродя по побережью, делала снимки этой дорогой техникой, испытывая мстительное удовольствие оттого, что вторгается в границы владений фермера Робертса. Она оборудовала лабораторию в освободившейся комнате Марджори (шторы затемнения оказались весьма кстати) и научилась проявлять пленку – с помощью отцовских книг по фотографии, а также методом проб и ошибок.

Ошибки экспозиции превращались в сознательные стилистические приемы, а фотобумага придавала ее творениям разнообразную текстуру. Некоторые работы Оливии очень нравились, но большую часть она уничтожала. Говорила себе, что развивает художественное чутье. Самые любимые снимки ретушировала лаком для масляных красок. Когда денег на расходные материалы стало не хватать, она, набравшись смелости, отправилась к миссис Харви, руководившей занятиями в зале часовни, и предложила давать там уроки рисования – по шиллингу за урок. Принесла с собой альбомы. Миссис Харви перелистала их с сомнением на лице.

– Ты ведь знаешь, что идет война, а, пташка?

– Это хороший способ хоть на время отвлечься от всего этого, – твердо ответила Оливия.

И вот во вторник, незадолго до полудня, Оливия получила зал в свое распоряжение. Она прихватила с собой рулон плотной бумаги, купленной в Пензансе на почти последние деньги, оставшиеся от выданных ей на хозяйство, горсть карандашей для рисования и несколько ластиков, нарезала прямоугольники из картона, которым выстилали полы на чердаках, и собрала все канцелярские зажимы, которые только смогла найти. С оптимизмом расставила полукругом стулья в зале и на каждый положила по дощечке с прикрепленным к ней листом бумаги. Из вещевого мешка достала кусок коряги, выловленной на берегу моря под Кемьелем, несколько отполированных морем камешков с интересными особенностями (округлую гальку из гранита с кварцевым напылением, кусочки сланца с необычными полосками), яблоки из сада в разном состоянии, в том числе подгнившие, и скумбрию, которая уже начинала попахивать, зато была отличным материалом для увлекательнейшего упражнения по использованию света и тени.

В зале было холодновато: Миссис Харви отказалась разжигать печку, пока было неизвестно, придет ли кто-нибудь.

– У нас угля и так почти не осталось, тут ведь не Букингемский дворец.

Оливия спрятала пальцы в рукава кофты и прошлась по залу, чтобы согреть ноги. Ее шаги гулко отдавались в пустом помещении. Затем она села и стала рассматривать рыбу, после чего, взяв в руки планшет и карандаш, с головой ушла в передачу сложной игры оттенков на полосатой чешуе скумбрии.

– Да ты просто прирожденная художница. Тебя и учить-то, пожалуй, нечему!

Пожилая женщина заглядывала Оливии через плечо. На ней была толстая темная кофта и большой серебряный кулон на шее. Оливия узнала в ней миссис Хокинг, ту, чья дочь управляла бакалейной лавкой.

Несмотря комплимент, она вдруг смутилась.

– Вообще-то это я буду вести урок.

В дверях незаметно возникла еще одна ученица и остановилась там с воинственным выражением лица. Это была дочь миссис Харви, Джудит, она училась в школе в Пензансе на два класса младше Оливии.

– Мама сказала, чтобы я пришла на урок.

«Наверняка хотела убедиться, что я не притащу в часовню обнаженных натурщиков», – подумала Оливия, подавляя смех.

Миссис Хокинг принесла с собой набор