Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

В таком случае очень может быть, что ты отлично умеешь говорить что-то сердцу зрителя, но говоришь не то, что следует. И что зрителю вовсе не интересно тебя слушать, как бы красноречиво ты ни говорил. Ты только что думал: «Публика меня не понимает», но какие, собственно, у тебя основания так думать? Ты отнюдь не новатор и никогда не искал новых, непривычных форм самовыражения. Когда публика не поняла импрессионистов, это понятно: они просто были еще ей не по зубам. Прошло полвека, и парижских маршанов точно так же испугали «искаженные» пропорции Модильяни – эталоном уже был Ренуар. Но ты-то сам, черт побери, ты никогда не рвался опередить свое время! Для тебя всегда было важнее, что выразить, нежели как выразить…

Пренебрежение формой? Вы только одно забыли, дорогой мэтр: это не каждый может себе позволить. Для этого действительно нужно быть великим. Есть какой-то уровень мастерства, очень точно определяющий возможность международного признания. Достигни этого уровня – и тебя поймут в любой точке земного шара, а коли недотягиваешь – оставайся художником локального значения и не претендуй на то, чтобы тебя понимали и ценили у антиподов…

Элен говорит: «Публике нужно что-то, что ей близко». Черт побери, у этих баб и в самом деле какая-то интуиция, дьявольская способность угадывать главное – не умом даже, а вообще непонятно чем. Сразу ухватила, в чем суть. А суть в том, мэтр Бюиссонье, что вы просто недотягиваете до уровня, выше которого исчезает это разделение на «наше» и «не наше». Когда Запад открыл для себя русскую икону – все просто ахнули. А кому известна русская живопись девятнадцатого века? Да никому, кроме немногих интеллектуалов! И ведь не потому, что она национальна, – Толстой и Чайковский тоже, надо полагать, национальны. Не говоря уж о Достоевском! Однако ими зачитываются, заслушиваются в Париже и Лондоне нисколько не меньше, чем в Москве… Значит, опять все дело в уровне – в том самом, что делает общечеловеческим любое национальное искусство…

Скрип двери заставил его вздрогнуть от неожиданности. В ателье, придерживая накинутый на плечи халатик, вошла Беба.

– Что ты здесь делаешь, Херардо? – спросила она сонным голосом, глядя на него в недоумении.

Жерар поднялся с табурета и сунул трубку в карман пижамы.

– Ничего… Так, сидел, думал. Ты чего встала?

– Проснулась, смотрю – а тебя нет. Боже, как ты накурил… Что с тобой, Херардо? – Она смотрела на него уже с тревогой. – О чем ты все думаешь? У тебя неприятности какие-нибудь?

– О нет, нет. Просто… – Жерар пожал плечами и повертел в воздухе пальцами, изобразив что-то неопределенное. – Ну, думаю о своей работе.

– О работе… – недоверчиво повторила Беба. – Ты о своей работе думал всегда, но сегодня у тебя какой-то странный вид. Почему ты не хочешь сказать мне, Херардо?

Жерар помолчал.

– Что я могу сказать, – отозвался он тихо. – Понимаешь, сегодня мне вдруг пришло в голову, что я все это время занимался не тем, чем нужно… Поэтому я тебя и спросил тогда за обедом, что ты думаешь о моих картинах…

– Они очень хороши, Херардо, слово чести! – горячо воскликнула Беба, подойдя ближе. – Ты, может быть, неправильно понял мои слова о том, что они могли показаться чуждыми нашей публике… Я просто не так выразилась. Но вообще это тоже, может быть, серьезно! Почему бы тебе не попробовать написать что-нибудь аргентинское? Поехали бы с тобой в Барилоче, в Неукен – там очень красивые места – или на Огненную Землю, в проливы… Я видела снимки – такая красота! Знаешь, одни скалы, и все под снегом. Или поезжай один, Херардо. Может быть, тебе лучше будет работаться в одиночестве? Если бы ты выставил серию аргентинских мотивов…

– Это все не то, все не то… – Жерар снова опустился на табурет и сжал руками голову. – Ты понимаешь, я начинаю думать, что…

Он замолчал. Беба, стоя рядом, протянула руку и осторожно провела по его волосам.

– Что, Херардо? – спросила она тихо.

– Что ты была права, когда говорила о «нашем» и «не нашем». Видишь ли… Когда Ван Гог писал свои провансальские пейзажи, он знал, что они заинтересуют не только жителей Арля. С одной стороны, ему было на это наплевать, но все-таки он знал, понимаешь? У него было сознание нужности того, что он делает, и поэтому он работал как одержимый – до солнечного удара. Вся беда в том, что я не Ван Гог…

Помолчав еще, он поднялся и махнул рукой:

– Идем-ка лучше спать, шери. Все равно этот вопрос так просто не решишь… Да еще в три часа ночи, – усмехнулся он, глянув на часы. – Ты хочешь завтра идти смотреть парад? Вернее, сегодня утром.

– Я очень хотела бы, – нерешительно сказала Беба. – Но если тебе это кажется неинтересным…

– Ну почему же, парады – вещь веселая. Пойдем непременно, как же…

С праздником в этом году повезло: день, не в пример вчерашнему, выдался солнечный и даже не очень холодный. Задолго до начала парада Беба и Жерар уже заняли места недалеко от официальной трибуны на авеню Либертадор. Было шумно, в празднично одетой толпе с непостижимой ловкостью сновали продавцы сластей и прохладительных напитков, балансируя над головой своими лотками; по свободному от людей пространству взад и вперед разъезжала конная полиция, безуспешно стараясь оттеснить зрителей к прочерченным на асфальте белым линиям.

В десять часов по толпе прошел сдержанный гул: на осененной гигантскими бело-голубыми полотнищами трибуне показалась группа военных и штатских. Его превосходительство президент республики бригадный генерал дон Хуан Доминго Перон занял почетное место в окружении министров, высших партийных функционеров и генералитета. Жерар сообразил вдруг, что до сих пор видел его лишь на портретах. Попросив у Бебы предусмотрительно захваченный ею театральный бинокль, он стал с любопытством разглядывать живописную фигуру на трибуне – в высокой белой фуражке и с президентской перевязью через плечо – живого латиноамериканского диктатора, которые всегда представляются в Европе чем-то чертовски экзотическим, вроде индийских набобов. Трибуна была так недалеко, что с помощью бинокля он отлично видел не только ордена его превосходительства, но и припудренные сине-багровые пятна экземы на его красивом, но уже несколько обрюзгшем лице.

Над трубами военного оркестра позади трибуны сверкнула булава тамбурмажора. «Не забудь шляпу, Херардо», – торопливо шепнула Беба, дернув его за рукав. Усиленная радиорупорами, зазвучала мелодия гимна. Стотысячная толпа, обнажив головы, запела торжественно и протяжно, как хорал: «Внимайте, сме-е-ертные, кли-и-ичу сво-бо-о-оды…»

Всех слов Жерар не знал, но старательно подпевал как мог. Беба пела чуть ли не со слезами на глазах. Жерар покосился на бело-голубую розетку у нее на груди и подумал вдруг, что