Читать книгу - "Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев"

Потом жажда стала мучительной, и Патриарх принялся есть увядшую траву, выцеживая из неё остатки соков и проглатывая вместе с горьковатой кашицей, благо, что искусственные зубы молотили в прах даже жёсткие стебли. И съел целый пучок, но не утолил жажду, лишь размочил пересохшую гортань.

За последнюю четверть века, в эмиграции и после возвращения на родину по личному приглашению главы государства, он привык к размеренному, обустроенному состоянию существования. И более к ощущению силы своей власти, когда окружающие прислушивались к каждому его слову, упреждали всякое движение мысли. Быт его не особенно-то заботил, впрочем, как и удобства: беспризорная юность, служба в ВЧК, потом лагерь, ссылка и чужбина — всё состояло из суровой цепи лишений. Вечно чего-нибудь не хватало или умышленно отнималось, и вот только по возвращении из Штатов впервые у него в России появилось всё и с лихвой. Можно было даже потребовать ещё множество всяких благ, например, домик на берегу Чёрного моря, дачу в ближнем Подмосковье, личную охрану, прислугу, однако он привык к аскетичной жизни и принципиально не желал подачек от государства.

Теперь он был лишён сразу всего, даже тех малых бытовых благ, коими пользовался. Причём лишился так стремительно и жёстко, что организм и сознание ещё продолжали жить прошлым, а реальность обрушилась на него неотвратимой лавиной и диктовала свои условия в великом и малом. Стало даже воды не у кого попросить или потребовать. И уж конечно же, из своего положения теперь можно извлечь столько же блага, сколько жидкости из свежей травы!

Как человек бывалый, он знал, что ко всему можно привыкнуть, даже к лагерной, каторжной жизни, как на известном полотне Ярошенко: она, жизнь, была всюду. Вон за стенами птицы поют, и даже лесные голуби грубо передразнивают кукушку… И чтобы процесс адаптации происходил быстрее, с этим надо переспать — утро вечера мудренее. Завтра, возможно, придёт ещё большее отчаяние, но вместе с ним уже будет физическое ощущение реальности. А это легче, чем блуждать между сном и явью. Можно проснуться в своей собственной постели в московской квартире, или даже тут, в лабазе, и это уже будет откровенная, осознанная явь.

Он подтащил чурку, положил её в изголовье, притрусив травой, поскольку любил высокие подушки, закрыл глаза и, намотав нервы на кулак, приказал себе уснуть.

Похожее состояние он уже испытывал не раз: когда очутился в мостостроительном лагере, потом в ссылке, и даже в эмиграции, на воле, в собственном домике в штате Массачусетс, ему потребовалось время и несколько ночей, чтобы привыкнуть, слиться со средой обитания. Или хотя бы освоиться и исторгнуть жёсткое, как тёрка, отчаяние. И везде помогала пережитая ночь и одухотворяющий сон.

Однако в амбарчике на столбах всё воспринималось совершенно иначе, кажется, беспокоили и бодрили запахи старого дерева, свежей травы и кисловатый дух калёного и остуженного в луже железа. К тому же поочерёдно начали давить кандалы: сначала ножные, поскольку ему пришлось свернуться в эмбрион, чтобы чурка была под головой, не хватало длины цепи. Патриарх скатил её в ноги, нагрёб травы под голову и лёг, но под боком подстилка оказалась совсем тонкой, и заболели сначала плечи, потом заломило запястья с железами.

Он укладывал, пристраивал руки и так, и эдак, пихал под оковы обшлага рукавов и траву, но жгучая боль только разрасталась и прогоняла сон. Тогда он сел, привалившись спиной к стене, положил кандалы на колени и закрыл глаза. Спать полусидя он научился в эмиграции, когда упорно работал над книгами о бесправном, полуживотном положении человека в СССР, а потом о своей лагерной жизни и строительстве мостов. Эта книга так и называлась — «Симфония Гулага», и принесла ему бешеную популярность. Бывшие коллеги с Лубянки не раз покаялись, что вынудили его покинуть страну, лучше бы уж держали где-нито на длинном поводке ссылки. Патриарх писал книгу на одном дыхании, самозабвенно, не отвлекаясь на дешёвые заманухи, типа платных интервью для газет и журналов. Мог бы заработать миллионы долларов, а он сидел и писал, увлекаясь всё больше и больше словесным творчеством. В то время и научился спать в кресле, отвалившись на спинку и не покидая рабочего места. Тогда ему чудилось, что он не успеет и скоро умрёт своей смертью, в рабочем кресле. Он ничуть не боялся, что бывшие коллеги подошлют наёмного убийцу с альпенштоком, отравят или заразят неизлечимой болезнью. Но организм выдержал напряжение, откуда и силы брались работать по двадцать часов в сутки, а после выхода книги только окреп и помолодел.

Уснуть в лабазе, как в штате Массачусетс, не удалось, хотя он часа полтора жмурился и вспоминал благословенные времена работы в литературе. Там не было оков, но их заменяла чужбина, хотя и Россия тоже не стала родной. А Польша давно отвалилась от его жизни, как случайная пристройка, ибо вспоминалась, как вспоминается родина выброшенному из дома и выросшему на помойке бродячему псу.

Так и не вызвав даже призрачной дрёмы, Патриарх лёг на спину, зная, что в таком положении никогда не уснёт, положил цепи на грудь и стал погружаться в спасительный мир звуков. Упражняясь таким образом с непривычными кандалами и нереальным, диким состоянием кандальника, он услышал тихий булькающий звон, будто при опускании на пол цепи погружаются в воду. Даже поиграл ими, слушая, и отнёс это к фантазиям неистребимого музыкального слуха, сочленённого с непроходящей жаждой. А сознанием композитора оценил необычный звук, который можно было бы воспроизвести на виолончели. И наконец-то завершить сочинение неоконченной когда-то симфонии под названием «Звон храмовых чаш». Ему почудилось, что звуки цепей — это продолжение звучания церковных сосудов, старинных, аляповатых, ещё средневековых, густо и беспорядочно осыпанных рубинами и изумрудами. Именно излишества глушили чистоту звучания золота в натуральном виде, но позволяли бесконечно фантазировать на эту тему, если в руке смычок и перед тобой четыре волшебных струны.

Тогда он перевернулся на бок и стал играть цепями, как на инструменте, мысленно записывая нотами звуки. Кандальный звон в тишине лабаза слышался совершенно иным — мелодично-красивым и трагичным одновременно. Вот бы ещё кроме симфонии реквием написать в таком же стиле!

Ещё отметил, что никогда бы не узнал истинного звучания беды, не окажись в цепях — во всём есть благо!

И вдруг не услышал, а почувствовал воду: куртка на плече и брюки на бедре промокли насквозь, и