Читать книгу - "Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев"

когда-то играл на виолончели, и сел на землю в излюбленном месте с альтом в руках, но без смычка.

Тут и подошёл к нему Переплётчик, имени которого он тогда ещё не знал.

— Ты почему не играешь, музыкант? — спросил он, вдруг остановившись перед ним, и красноармейцы в шлемах предусмотрительно замерли за его спиной, шаря маузерами пространство.

Спросил по-польски, угадав в нём поляка.

— У меня нет смычка, пан, — признался Станислав.

— А как тебя зовут?

— Станислав, пан.

— У меня был брат Станислав, — опечалился незнакомец. — Он умер…

— Сожалею, пан…

— Не называй меня паном.

— А как тебя называть?

— Просто брат. Все люди братья. Или товарищ Переплётчик.

— Ты тоже переплётчик? Но сейчас не читают книг…

— Я переплетаю не книги — рукопись нового мира. Ты же знаешь, от переплёта зависит жизнь книги. Если он прочный, листы её не разлетятся. Поэтому приходится использовать шило, иглу и суровую нить. Правда, французы придумали дырокол и скоросшиватель. Механизировали процесс, поэтому у них в каждом городе стоит гильотина…

— Которой обрезают поля после переплёта? Я видел… Жил у одного переплётчика-еврея…

— Я поляк! — с гордостью заявил тот. — Гильотина, которой отрубают головы.

Станислав не уловил тогда связи, не узрел смысла и пожал плечами.

— Я тоже поляк…

— Тогда сыграй мне что-нибудь?

— Не могу…

— Почему? Может, ты играть не умеешь? А скрипку украл?

— Это альт — не скрипка.

— Мне всё равно. Сыграй на альте.

— Так смычка же нет, товарищ Переплётчик, — повторил Станислав.

— Принесите смычок музыканту, — тихо потребовал он у своих сопровождающих.

Смычок и в самом деле принесли! Причём, очень хороший, наканифоленный и совсем свежий. Однако Станислав примерился, но струн не тронул.

— Играй! — жёстко потребовал названный брат. — Музыка должна звучать!

— Сегодня не могу, — заявил Станислав и внезапно признался незнакомцу — сделал то, что рассчитывал сделать в монастыре. — Сегодня я застрелил свою тётю.

Высокая фигура товарища Переплётчика повисела над ним минуту и вдруг опустилась рядом, на траву.

— Зачем ты мне в этом признался?

— Ты похож на ксёндза, брат. Ты не похож на красного поляка.

Он помедлил.

— Да, у тебя редкостное зрение. Ты много видишь! И это мне нравится… В юности я мечтал получить этот священнический сан. И хотел научиться играть на органе. У меня неплохо получалось… Ты провидец?

— Я музыкант, но застрелил тётушку. Теперь у меня не поднимается рука со смычком.

Солдаты в шлемах предусмотрительно отошли подальше, чтобы не слушать.

— За что? — спросил товарищ Переплётчик. — Была причина?

И тут Станислава прорвало. Путано, перескакивая от события к событию, он поведал о своей страсти к приживалке Гуте, о её отношениях с отцом и учителем музыки. И о прошлой ночи, включая пожар на маслобойке.

Похожий на ксёндза товарищ задумчиво, с каменным лицом, выслушал и вдруг признался:

— А я застрелил свою сестру. Её звали Ванда. Я тоже любил её. И у нас всё получалось… Но я застал сестру со старшим братом, Станиславом. Это всё равно, что с отцом… И убил. Поэтому не стал ксёндзом.

— Кем ты стал? — спросил Станислав. — Ты не похож на простого переплётчика книг.

— Стал теперь самым главным в Польше. Которую мы скоро освободим от капиталистов. И вернём тебе виолончель. Как только возьмём Варшаву.

— Я не стану больше играть, — клятвенно заявил он. — Игра будет напоминать мне Гутю…

— Ты ещё будешь играть, — не поверил товарищ Переплётчик. — Только другую музыку. И на других инструментах.

Он встал и ушёл, не прощаясь, но Станиславу стало легче. Подбежавшие красные солдаты в шлемах выдали ему карточку на питание в полевой кухне и сразу позвали во дворец Браницких, чтобы определить на ночлег, однако он отказался и побрёл вон из парка.

Это случилось в первых числах августа, а уже к середине Станислав почти освободился от тягостного бремени воспоминаний. На нём, как на молодом волке, раны заживали быстро, и способствовала этому чудодейственная карточка, полученная от товарища Переплётчика. Кроме просяной каши, выдавали кусок мяса и двойную норму хлеба с немецким сыром или шпиком. И, что бы там ни говорили, но пища примиряла его с окружающим пространством и людьми, им владеющими. Он часто ходил в парк усадьбы Браницких, надеясь встретить там названного брата, но ни разу больше не увидел высокой фигуры в простой солдатской шинели и фуражке.

Эта встреча запала ему в душу как первое, осознанное покаяние, хотя он не раз был в костёле на исповеди. И первое прочувствованное просветление, первые сытые дни и первое, осознанное и скрываемое разочарование в самом себе: он понимал, что его прикормили, как зверёныша, причём не только солдатской кашей, и от этого делалось тошно. Однако он уже прочувствовал разницу, когда тошнит нищего оборванца от голода, и когда сытого от пищи.

Станислав в самом деле снова заиграл, и в месте, совсем не подходящем, чтобы заработать: возле дворца Браницких стоял караул, и посторонних не пропускали даже в парк. Но его и тут спасала чудодейственная карточка. Он заиграл, когда в революционном польском штабе поднялась суматоха, на подводы грузили ящики, похожие на гробы, и как-то похоронно суетились. Низковатое звучание альта вписывалось в общую канву событий: он уже знал, что красная армия потерпела поражение под Варшавой, виолончель осталась у нового хозяина, и армия Пилсудского наступает на Белосток.

Заиграл и был услышан. Товарищ Переплётчик вышел из дворца, хотел сесть в автомобиль, но резко изменил направление и остановился возле альтиста. Послушал минуту и сказал:

— Хочешь играть другую музыку?

— Хочу, — признался Станислав, понимая, что сейчас названный брат уедет, и всё закончится. И снова будет голод. Польская гордость трепыхнулась в последний раз и умерла бы, но перед ним был тоже поляк, уже связанный единой, очень похожей судьбой, которому можно говорить всё, как на исповеди.

— Поедешь со мной! — приказал товарищ Переплётчик. — Садись в автомобиль.

На железнодорожной станции их уже ждал готовый к отправке эшелон и мягкий,