Читать книгу - "Метаморфозы - Борис Акунин"

стало только хуже. Век Разума изобрел новые орудия убийства и новые способы глумления над Истиной… Поглядите вокруг! Ученики Фернейского Мудреца заливают Европу кровью и рубят, рубят, рубят головы! Наследники просвещенного императора Иосифа разрушают школы и вешают, вешают, вешают! Победит или Гильотина, или Виселица, но не светлый Разум, о нет! «Dies alles müd möcht ich gegangen sein…»15 Победит Тьма. Человечество безнадежно, друг мой. Всякий, кто пытается убеждать в обратном, безумец или лжец.

— Ради бога, прекратите! — не сдержавшись, перебил его всё больше хмурившийся Лагарп. — Стыдитесь! В вас говорит слабость!

— Позвольте с вами не согласиться, милая Пьеретта, — говорила в гостиной его супруга Доротея, до сей минуты молчавшая. — И с вами, дорогая Anne. Доброта и ум, конечно, хороши, но они подобны цветам, которые при сильном ветре сгибаются и теряют лепестки. А жизнь вся состоит из бурь. Поэтому самая главная, самая красивая из мужских добродетелей — твердость. Я с детства была окружена умными и добрыми, но мягкими людьми. Утром по воскресеньям они собирались у батюшки в библиотеке и обсуждали добрые деяния, а вокруг на полках стояли умные книги. Потом все шли в кирху и молились, чтобы Господь вразумил неразумных, умягчил жестокосердных и утешил страждущих. Но умные разговоры и добродетельные молитвы были одно, а жизнь — совсем другое. Она была грязная и низменная. Я с детства научилась вовремя отводить глаза от скверного и прикрывать нос надушенным платочком от зловонного. Вздыхать о несовершенстве мира и уповать на Господа, как батюшка. Верить, что истина и справедливость — на небесах, в Грядущей Жизни, не в этой. А потом появился Сезар. Он не был мягким. Он был твердым. От грязного и низменного он не отворачивался. Он водил меня на прогулки по лесу в окрестностях Петергофа, чтобы я ощутила разумную и суровую простоту Природы, которая не прощает слабости. И однажды, в чаще, мы наткнулись на двух разбойников, настоящих русских mouzhiks из той, другой жизни — грязной, страшной и низменной. Один вынул большой нож, другой потребовал у Сезара кошелек. Я ужасно испугалась. А Сезар молвил: «Я знаю, mes petits frères («bratsi» — так в России обращаются к простолюдинам), что вы занялись этим постыдным промыслом от нищеты и безысходности. Ежели бы вы попросили меня о помощи, я охотно дал бы вам денег. Но поддаваться угрозам — трусость и слабость. Поэтому я буду защищать свою собственность при помощи вот этой трости с бронзовым набалдашником. Я обучен английскому бою на палках, который называется «кейн-файтинг». У вас ножи, и возможно вы меня убьете, но что ж поделаешь? У меня принцип не поддаваться насилию, а принципы, сиречь законы, по которым человек строит свою жизнь, важнее самое жизни». Так он говорил им спокойным и твердым голосом, а ошеломленные мизерабли на него таращились.

— Но если они убили бы его, то убили бы и вас, чтобы не оставлять свидетелей! — схватилась за сердце Пьеретта.

— То же самое сказал один из разбойников. «Порешить бы тебя, дурака, да барышню жалко. Пойдем, Тимоха. Тьфу на него!» И они удалились. Я же вместо того, чтобы возблагодарить за чудодейственное спасение Господа, стала горячо благодарить Сезара. Я назвала его своим спасителем, героем, доблестным Ланцелотом. А он ответил: «Нет, мадемуазель, я не рыцарь и не герой. Просто у каждого человека, как у каждого вещества, есть своя химическая формула. Всяк составляет ее для себя сам. Моя несложна, она складывается из трех элементов: самодостаточность, самоуважение и бодрость духа. Треугольник — самая примитивная из геометрических фигур. Острая, об ее углы можно пораниться, но зато самая прочная». Он как скала, подумала я, она ведь тоже треугольник. И мне захотелось приникнуть к скале… Нет, дорогие подруги, самое красивое мужское качество — твердость.

— Один из семи смертных грехов — уныние, иначе называемое «изнеможением души». На мой взгляд, это грех наихудший, — говорил в кабинете член Директории, с укоризной глядя на всхлипывающего министра и поникшего попечителя приюта. — Неизвинительна также нетвердость в собственных принципах, — перевел он взгляд на Фелленберга, с которым у Лагарпа на эту тему был давний спор. — Вы увидели, Филипп, сколь сурово революционное правосудие и сколь свирепа парижская чернь, и уже готовы отступиться от веры в торжество справедливости, от высоких идеалов Свободы. Но разочарование в исполнителях мечты не должно приводить к отказу от самой мечты. Иначе что это за мечта и что такое ты сам? Все революции разрушительны, но пыль осядет, и существование человечества выйдет на более высокую фазу. Вот о чем нельзя забывать, вот чем надлежит укреплять свой дух. Умейте видеть сквозь пыль синее небо. А еще — и это самое главное — сохраняя верность принципам, ты сохраняешь верность себе. И если даже все твои труды окажутся тщетны, если у тебя не получилось сделать мир лучше, то в одном можешь быть уверен: ты сделаешь лучше самого себя.

— Мне этого недостаточно, — впервые разомкнул уста Фелленберг. — И как быть с господином Песталоцци? Он уже до того хорош, что ежели станет хоть капельку лучше, то воспарит над землей.

Лагарп поморщился. Иронизировать в серьезном разговоре он считал дурновкусием. Однако сдержался и продолжил тем же назидательным тоном, оставшимся с учительских времен:

— Вы правы. Прогресс одной только собственной личности — утешение для неудачников. Мне этого тоже недостаточно. До такой степени, что я готов пожертвовать частицей своего душевного покоя, если это пойдет на пользу общественному благу. Прогресс целого общества требует множества компромиссов, в том числе нравственных, ибо люди разные, интересы у них тоже разные, и любая попытка повести всех в одну сторону неминуемо приведет к тому, что кого-то придется гнать насильно, а кого-то зловредно мешающего, увы, и устранять. Выполнить сию тягостную, но необходимую работу способна только твердая, целеустремленная воля, направленная сверху вниз. Без пастырей стадо будет топтаться на месте, а то и сорвется в какую-нибудь расщелину.

— А где пастухи, там и овчарки, — кивнул Фелленберг. — Равно как и кнуты. Вы перегоняете стадо на другой луг, где растет более сочная трава, посредством страха. И стадо остается стадом, только еще более запуганным, чем прежде. Это вы называете прогрессом?

— Да, — строго молвил Лагарп. — Лучшего способа история не знает. Всё возвышающее может направляться лишь сверху. Вот почему так важно, чтобы у власти оказывались люди, стремящиеся к высоким, пусть даже недостижимым в данный момент идеалам.

«Есть и другой способ», — прошептал Фелленберг одними губами, так что собеседник не расслышал.

— Что? — переспросил Лагарп.

— Я