Читать книгу - "Метаморфозы - Борис Акунин"

но потом охладел к политике и сотрудничает главным образом с министерством своего давнего друга Штапфера — помогает разрабатывать проект всеобщего образования.

Маргарета Фелленберг

Я ее вижу вот такой

Про мадам Фелленберг скажу лишь, что ей двадцать лет и что с Филиппом-Эммануилом они поженились три года назад. Остальное будет ясно из рассказа.

Нет, одну мелочь все-таки упомяну, она объяснит, что это за семья.

У молодой пары годовалый сын, которого они нарекли «Вильгельмом Теллем». Так малютку и называют — не «Вилли» и даже не «Вильгельмом». Говорят няне: «Луиза, разве вы не видите, что Вильгельму-Теллю нужно поменять пеленки?» Умильно заглядывают в сонное личико: «А не пора ли Вильгельму-Теллю баиньки?»

I

С заседания, на котором решилась судьба Республики, Фредерик-Сезар Лагарп и Филипп-Альбер Штапфер вернулись вместе. Они жили здесь же, в бывшем урсулинском монастыре, ставшем резиденцией Гельветического правительства. Под горой Мусегг уютно расположился чудесный город Люцерн. Яркое солнце златило и сребрило гладь озера, над окрестными горами подрагивала чудесная майская дымка, но лицо у гражданина Лагарпа было зимнее — ледяное и застывшее, а у гражданина Штапфера мокрое и несчастное — осеннее. На чудесный пейзаж оба не смотрели, хотя в обычное время Филипп-Альбер непременно восхитился бы роскошеством Природы и даже продекламировал бы что-нибудь из Шиллера.

На казенной директорской квартире ждали мадам Лагарп и мадам Штапфер. В Республике дам «гражданками» не называли и в хорошем обществе сохранилось вежливое обращение на «вы» — не все французские революционные новшества прижились.

Женщины смотрели на приближавшихся мужей из окна.

— У моего Фредерика складка на лбу. Всё очень плохо, — сказала Доротея, когда мужчины поднялись на крыльцо. — Oh mein Gott…

— У моего Альбера текут слезы! — ахнула Пьеретта (она звала супруга вторым именем; первое ей не нравилось). — Всё ужасно. O mon Dieu!

Настоятельские покои, обманчиво именуемые «кельей», были просторны и обставлены совершенно не по-монашески — превосходная мебель, золоченые зеркала, недурные картины божественного содержания. До революции люцернский Ursulinenkloster считался богатейшим монастырем во всей Швейцарии, аббатисами сюда назначали старых дев из самых изысканных семейств. От последней настоятельницы даже остался клавесин, на котором Доротея Лагарп музицировала по вечерам, когда муж уединялся в кабинете записывать накопившиеся за день мысли.

Открылась дверь, вошли мужчины.

Доротея побледнела и перекрестилась. Пьеретта воскликнула:

— Ну что, что?!

Лагарп начал произносить приготовленную фразу:

— Ситуация трудная, но оснований для паники…

Его перебил Штапфер, ответивший жене:

— Мужайтесь, душа моя! Всё пропало!

При этом сам мужаться не стал, а схватился тонкими пальцами за виски, разрыдался.

Все четверо заговорили разом.

Фредерик-Сезар увещевал и успокаивал, Альбер бессвязно сетовал на böse Schicksal11, не знавшая немецкого Пьеретта просила его перейти на французский, а Доротея зажмурилась и вслух, с чувством декламировала двадцать второй псалом: «Mein Gott, mein Gott, warum hast Du mich verlassen?»12

Шум был таков, что никто не услышал стука в дверь, всё более настойчивого. Створка распахнулась сама. Через порог перешагнул невысокий, стройный молодой человек в аккуратном темно-лазоревом сюртуке, за ним вошла такая же тонкая, совсем молодая, даже юная женщина в скромном сером платье. У нее и лицо было неприметное, а впрочем под большим чепцом не очень и видное. Серая уточка при селезне — вот кого она напоминала. То были муж и жена Фелленберги, всегда неразлучные: куда Филипп-Эммануил, туда и Маргарета. При обычных обстоятельствах супруг непременно пропустил бы даму вперед, но звук возбужденных голосов и рыданий побудил Фелленберга изменить правилам учтивости.

— А, это ты, — всхлипнул Штапфер, обернувшись. — Беда, друг мой, беда. Всё пропало!

— А, это вы, — сказал Лагарп со спокойной, несколько холодной улыбкой и ничего к этому не прибавил.

С первым Фелленберг приятельствовал, со вторым отношения были сложные.

Увидев спутницу посетителя, оба поклонились. То же сделал и Филипп-Эммануил, повернувшись к госпоже Лагарп и госпоже Штапфер.

Сразу же после исполнения ритуала вежливости, для швейцарцев автоматического, прервавшийся было сумбур продолжился. Госпожа Лагарп взывала к Господу, гражданин министр бессвязно сетовал на Рок, а его супруга требовала объяснений — вместо того, чтобы слушать члена Директории, который как раз пытался рассказать о принятом постановлении.

Фелленберг повел головой влево, вправо и сосредоточился на Лагарпе. Мадам Фелленберг, в свою очередь, стала смотреть на мужа. Она знала: он быстро разберется в ситуации и тут же наведет порядок.

Так и вышло.

— Ага, они все-таки решили произвести эвакуацию, — через минуту шепнул ей Филипп-Эммануил. — Что ж, остается выяснить главное.

Внезапно он громко и звонко хлопнул в ладоши. Все умолкли, ошеломленно оглянулись.

— Коли решение уже принято, времени терять не следует, — сказал Фелленберг с всегдашней мягкой улыбкой. — Эвакуация — дело хлопотное, требующее подготовки. Тут потребны два рода действий: организация переезда (это дело мужское) и сборы (это дело женское). Не разделиться ли нам, дорогие друзья, на два генеральных штаба — мужской и женский?

Его спокойный, даже шутливый тон отлично подействовал.

Лагарп сразу оценил достоинства идеи.

— Так мы и поступим! — с облегчением воскликнул он. — Альбер, Филипп, идемте в кабинет. Оставим дамам гостиную.

Трое мужчин удалились, три женщины сели к круглому столу, посередине которого стояла ваза с желтыми майскими одуванчиками — супруги Лагарп отдавали предпочтение не садовым цветам, а природным, полевым.

— С чего начнем? — спросила Доротея Лагарп. — С одежды или с провизии?

Но едва начавшись, обсуждение прервалось.

Дверь опять распахнулась, на сей раз без стука. В гостиную вошел, верней сказать ворвался задыхающийся пожилой господин со странной физиономией, похожей на греческую маску трагикомедии, где половина, посвященная Мельпомене, плачет, а та, что посвящена Талии, смеется. У Иоганна-Генриха Песталоцци (так звали некрасивого господина) был нервный тик, от которого в минуты волнения лицо дергалось и непроизвольно меняло выражение, а поскольку волнение являлось постоянным состоянием этой натуры, понять, весел или огорчен Песталоцци, людям с ним малознакомым удавалось не сразу. Но дамы хорошо знали нежданного гостя и сразу увидели, что он пребывает в отчаянии: оба глаза — и выпученный, и прищуренный — были полны слез.

— Где… где гражданин Лагарп? — сдавленно прохрипел вбежавший. — Только он может нас спасти!

Следом вошла госпожа Песталоцци, дама с седыми волосами и покрытым морщинами лицом, но при этом удивительно красивая. Бывают, хоть и очень редко, природные красавицы, которые в старости не теряют внешней привлекательности, а словно заменяют ее на иную, еще более приятную взгляду.

— Доброе утро, сударыни, — поздоровалась дама. — Замолчи, Гансель, ты пугаешь бедных женщин.

— Мне срочно нужен