Читать книгу - "Метаморфозы - Борис Акунин"

гражданин Лагарп! — закричал ее муж не слушая. — Милая Доротея, где он?

Ошеломленная мадам Лагарп молча показала на кабинет. Возбужденный Песталоцци кинулся туда, хлопнул дверью. Из-за нее тут же послышался его громкий голос, неразборчиво что-то выкрикивающий.

— Мы прямо из Штанса. Нас выселяют, — объяснила Анна Песталоцци. — Час назад явился французский офицер. Объявил, что помещение приюта реквизируется под военный госпиталь. Прямо с завтрашнего дня. Гансель упал в обморок, понадобился нашатырь. Я сказала, что надобно ехать к ситуайену Лагарпу. Он разрешит это недоразумение.

Городок Штанс находился в получасе езды от Люцерна. Директору приюта полагалась двуколка, но Иоганн-Генрих из-за своей порывистости сам править лошадью не умел. На козлы всегда садилась его супруга.

— Боюсь, сделать ничего нельзя, — развела руками Доротея. — Мы все перебираемся в Берн. Здесь будет война. Нужно придумать, куда деть ваших воспитанников.

Анна тяжело вздохнула, но в отчаянье не пришла. В это состояние часто впадал ее муж, она — никогда.

— Бедные дети. Впрочем я предполагала, что этим закончится, и заранее подготовилась. Тридцать пять самых маленьких временно примет Меггенский приход — мне обещал пастор Зоммер. Еще двадцать пять сирот приютят жители Ротенбурга. Остальных разберут родственники, список у меня составлен. Но нам понадобится помощь для перевозки малышей и хорошо бы собрать хоть сколько-то денег для Меггенского прихода, он очень беден.

Обе проблемы сразу же и решили. Госпожа Лагарп пообещала выделить два казенных фургона, пока идут сборы и повозки все равно простаивают. Госпожа Фелленберг молча раскрыла подвешенный к поясу бисерный кошель, вынула и пересчитала ассигнаты. Оставила себе сто франков на дорожные расходы, четыреста передала Анне. Пьеретта наведалась домой (Штапферы жили рядом) и, разрумянившись от быстрой ходьбы, принесла мешочек, звякающий серебром.

— Это старорежимные экю. Они не обесценятся, — сказала министерша. Несмотря на юность и легкость характера, она, дочь банкира, хорошо разбиралась в денежных вопросах.

— Не выпить ли нам шоколаду? — предложила мадам Лагарп.

Вчетвером они быстро сервировали стол и десять минут спустя уже вели оживленную беседу, позвякивая серебряными ложечками о фарфор.

Распространенное мнение о том, что женщины, в отличие от мужчин, много говорят и мало делают, глубоко ошибочно. Женщины много говорят, когда дело уже сделано. Мужчины — наоборот.

Так вышло и теперь. В кабинете еще даже не приступили к обсуждению трудностей предстоящей эвакуации, оттуда по-прежнему доносился сорванный голос Иоганна-Генриха, а дамы, решив все практические вопросы, завели беседу о женском — о чувствах. Говорили на французском — из-за мадам Штапфер.

Пьеретта, гордая своим щедрым взносом, осмелилась спросить госпожу Песталоцци о том, что давно ее занимало:

— Мадам, по вам видно, что вы когда-то были очень хороши собой, — начала она, смутилась, быстро поправилась: — То есть вы и сейчас для вашего возраста…

Опять сбилась, захлопала чудесными длинными ресницами.

Матрона добродушно покивала: не тушуйтесь-де, продолжайте.

Ободренная, мадам Штапфер продолжила:

— Как же вы вышли замуж за такого некрасивого мужчину как мсье Песталоцци?

Граница между бестактностью и непосредственностью условна. Она полностью зависит от личности говорящего и от нашего к этой личности отношения. Госпожа Штапфер была мила и простодушна, госпожа Песталоцци относилась к ней как к славному щенку или котенку, поэтому нисколько не обиделась, даже рассмеялась.

— Еще, учтите, бедного, как церковная мышь. И вечно попадавшего в какие-то нелепые истории. Знаете, когда я впервые посмотрела на Ганселя иными глазами?

От воспоминания взгляд Анны потеплел.

— У нас в Цюрихе главным событием считалась воскресная ярмарка. И вот однажды иду я туда, как обычно сопровождаемая тремя или четырьмя кавалерами. Я действительно была недурна собой и к тому же считалась богатой невестой. Сзади, тоже как обычно, плетется собачонкой Песталоцци. Я на этого жалкого воздыхателя даже не смотрю. На мосту через канал стоят люди, перегнулись через перила, галдят. Подхожу, вижу: в воде барахтается дворняжка. Бог знает, как она свалилась. Начало декабря, канал еще не застыл, но течение уже густое от «Eisbrei13», как это у нас называется. Собака скулит, вот-вот утонет. Зеваки кто жалостливые жалеют, кто злой — потешаются. Вдруг движение, крики. Юный Песталоцци всех растолкал, перепрыгнул через перила и — бух в воду! Вынырнул, обхватил пса. Тот испуган, вырывается, норовит цапнуть своего спасителя. Две головы то уходят под воду, то снова появляются. Все кричат: «Да брось ты ее! Плыви к берегу!» Песталоцци, захлебываясь: «Я не умею плавать!» Кричат: «Что ж ты полез, идиот?» Но течение уже утянуло тонущих под мост. Слава богу, откуда-то появилась веревка. Кинули ее сверху, с другой стороны. Песталоцци одной рукой вцепился, но другой всё обхватывает за шею визжащую собаку. «Держи веревку обеими руками, потопнешь!» Ни в какую. Обледенел весь, вот-вот пойдет ко дну, но собаку не выпускает. Догадались перебежать с моста на берег, канал там глубокий, но узкий. И с берега-таки вытащили. Дворняга встряхнулась и убежала. Песталоцци сидит, скрючившись. Мокрый, трясущийся, весь искусанный. Стучит зубами. Я не могу понять одного, спрашиваю: «Как же вы, герр Песталоцци прыгнули, если не умеете плавать?» Он поглядел на меня с изумлением: «Не бросать же ее было на погибель?» И вдруг он показался мне невозможно, невообразимо красивым. Таким я его, урода, и вижу, — засмеялась Анна. — Наипервейшим красавцем. Потому что на свете нет ничего красивее доброты. Давайте я расскажу вам, сударыни, как Гансель руководит нашим приютом в Штансе. Как вы знаете, там собрали детей, оставшихся сиротами после прошлогодних ужасов в Нидвальдене. Подавляя восстание, французы поубивали много народу — не только мужчин, но и женщин, картечь ведь не разбирает. Восемьдесят детей остались круглыми сиротами. Благодаря вашему чудесному супругу, милая Пьеретта, правительство открыло приют, и осуществилась мечта всей жизни Ганселя. Он получил возможность применить на практике свою педагогическую теорию. «Потенция Ума», «потенция Сердца», «потенция Рук», «Гармония Линия-Звук», и прочее — всё давно продумано, просчитано, расписано. Но дети оказались совсем не те агнцы, для которых изобретена педагогическая теория Ганселя. Это были маленькие озлобленные звереныши. Многие приучились к воровству, попрошайничеству и прочим пакостям. Никому не доверяли, огрызались — в точности, как та дворняжка. И окрестные жители такие же. Одно слово — Нидвальден, самая убогая часть Швейцарии. Все — и взрослые, и дети — смотрели на нас, чужаков, как на врагов. Что же мой Гансель? Отставил все свои премудрые методики. «Сейчас потребно только одно, Анхен, — сказал он мне. — Доброта». И был так добр, так терпелив, так заботлив и всепрощающ, что наш маленький ад стал понемногу очеловечиваться. Сначала превратился в сумасшедший дом, потом в цыганский табор, потом в