Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

тоном продолжала Бенетти, страдает ужасным недугом: может внезапно рухнуть на пол, извивается, корчится в судорогах, пускает слюни – в общем, все признаки «святой болезни»[107] налицо. Ей никогда не позволят покинуть это место: «Поверенный должен был вам об этом сообщить и не заставлять даму столь преклонных лет проделывать такой длинный и тягостный путь».

Вирджиния, покраснев от стыда, опустила очи долу и более не смела на меня взглянуть. Я знала, что она чувствует, но в горле стоял комок. «Не могли бы вы оставить нас одних?» – спросила я настоятельницу, пытаясь сдержать чувства. «Простите, нет, – ответила мать Бенетти. – Нашим воспитанницам не дозволяется оставаться наедине с посторонними». «Мне семьдесят шесть! – воскликнула я. – В какое искушение я могу ее ввести?» «Хорошо, – кивнула мать Бенетти, – но только минуту. Вирджинию ждут на розарий Пресвятой Девы Марии, кроме того, сегодня ей предстоит получасовая мысленная молитва».

Скрестив руки, она встала на пороге, оставив дверь открытой. По коридору спешили в трапезную воспитанницы, звук их шагов терялся в мрачной тишине. Одинаково одетые, занятые одним и тем же – изо дня в день, из года в год, навсегда, до самой смерти. Тщательно охраняемые, нетронутые, вычеркнутые из жизни. Вирджиния стояла передо мной, стиснув руки, словно приговоренная. Мне следовало бы ее ненавидеть – и я ненавидела, по правде сказать, ненавидела отчаянно. Она олицетворяла собой ложь всей моей жизни. И в то же время была единственным дорогим мне человеком. «Это не так часто случается, – прошептала она. – Доктор говорит, я опасна только для себя самой».

«Ты знаешь, кто я?» – спросила я, взяв ее за руку. Вирджиния вздрогнула. Она явно не привыкла к чужим прикосновениям: воспитанницы касаются лишь друг друга. «Простите, синьора, но нет. Только я все равно пошла бы. Вы предлагаете мне жизнь, и эта щедрость делает вас в моих глазах благороднейшим из созданий Божьих. Я бы пошла прямо сейчас, немедленно, как есть. Мне нечего забрать из кельи. Даже это облачение – и то не мое: уходящие должны все оставить и уйти с тем, с чем пришли. Но я – порченая, такая уж у меня судьба. Отец-исповедник говорит, я наказана за чужой грех и должна принимать свою кару с радостью, а так-то мне и рождаться не следовало…»

Потом вдруг притянула меня к себе и, с отчаянной, почти пугающей жадностью глядя мне в глаза, погладила по щеке, поправила седую прядь, выбившуюся из-под вуали. «Но почему же вы искали именно меня? Все эти годы я ждала. Ждала женщину. Она не оставила никакого знака, ничего, чтобы суметь меня отыскать – или чтобы я отыскала ее. Но я ее прощаю. Я знаю: она не могла иначе. Так значит, это вы? Вы – моя мать?»

«Закончили?» – обернулась настоятельница, нетерпеливо постукивая ногой. Времени не осталось. «Меня зовут Плаутилла», – сказала я. И больше не смогла вымолвить ни слова.

Дочь Эльпидио умерла в августе 1693 года от последствий травмы головы, полученной при падении во время очередного приступа. Я узнала об этом, когда подарки, что я отправила ей на день рождения, вернулись с запиской: «Отошла в лучший мир». Вирджиния умерла одинокой, но в полной уверенности, что по крайней мере увиделась с матерью.

Дальше рассказывать особенно нечего. В последние годы века священники церкви Святого Людовика Французского то ли подзабыли, то ли просто предпочли не заметить смиренную просьбу аббата и удвоили мне арендную плату. Я к тому времени не работала и, если намеревалась приберечь немного денег на лечение или на сиделку, уже не могла себе позволить подобных трат. Мебель я раздала немногим оставшимся в живых друзьям, одежду – девушкам из интерната Святой Евфимии, книги и отцовские рукописи – адвокату Картари, который передал их биографу Бриччо, кавалеру Мандозио, а свои рисунки и рабочие инструменты – Академии Святого Луки. Потом оплатила отдельную келью в монастыре, в другой части Трастевере, но все же на этом берегу реки, и навсегда покинула дом на Страда Нова ди Сан-Франческо: на закате, одна, сложив немудреные пожитки в тележку, запряженную мулом, как это всегда делали Бриччи.

Отныне течение моего времени не знает ни направления, ни меры. Порой мне случается тешить себя ложной надеждой на жизнь вечную. Да, я становлюсь ниже ростом, сутулюсь, теряю в весе – и тем не менее всех пережила: друзей, родственников, заказчиков. Вот только нового века не понимаю, и никто не поможет мне расшифровать перемены, которые он несет. Другие живущие здесь женщины – двадцать четыре монашки и синьора, что пережила неудачное замужество, но сумела добиться раздельного проживания, – не могут похвастать ни образованностью, ни жизненным опытом. Нам не о чем говорить, так что с ними я почти не общаюсь. Они зовут меня Вдовицей. А я и не против: это определение куда более верно, чем они могут себе представить.

Навещают меня немногие: лишь те редкие любители живописи или архитектуры, что заходят из любопытства, узнать, жива ли я еще, или из желания познакомиться. Со временем их становится все меньше, и через пару лет меня совсем забудут. Однако мысль эта больше не удручает. Время стирает из памяти всякую славу, исцеляет любые раны. Гаснут звезды, солнце каждый вечер уходит за горизонт, все тленное возвращается в землю, удобряя ее, уроборосу нет ни начала, ни конца, я примирилась с природой всего сущего – и своей собственной. И, возможно, именно поэтому наконец-то уверовала.

Я не сомневалась, что никогда больше не покину этой кельи, однако судьба даровала мне еще одну, последнюю ночь под римскими звездами. Земля начала вздрагивать с конца октября. От толчков тряслись стены, падали масляные лампы. А дождливым январским вечером, когда совсем стемнело и я лежала в постели, тряхнуло особенно сильно. Я решила, что прохудившаяся за несколько веков крыша попросту рухнет мне на голову: вот же парадоксальная смерть для архитекторши! На зашатавшихся колокольнях развязались веревки, и колокола всех церквей Рима вдруг зазвонили – одновременно, но каждый по-своему, так громко и мрачно, будто начался Судный день. Священники в ужасе вынесли из посвященной Богородице базилики на Арачели образ Мадонны кисти святого Луки, и толпа преклонила колени, умоляя ее не разрушать Рим. Я же осталась в постели, и мысли мои были только о вилле Бенедетта. Выдержат ли стены? Чем выше здание, тем сильнее оно страдает от толчков, а ведь Бенедетта такая высокая… Но теперь я и не знала, кого расспросить. И успокоилась только несколько дней спустя, когда послушницы упомянули, что разрушены Норча, Каша и Виссо – погибших, должно быть, тысяч пять, а то и больше, дороги завалены, до многих деревень помощь еще не добралась, – однако в самом Риме ущерб оказался незначительным.

Но это был еще