Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

ложе! Почему ты не поднялась?» «В толпе было куда лучше, – ответила я. – А среди владык мне всегда неуютно». «Мне тоже!» – расхохотался он, как нашкодивший мальчишка. «О, его прекрасные зубы!» – с болью в сердце подумала я, отводя взгляд. Те, которыми он щеголял сейчас – крупные, белее слоновой кости, – выглядели безупречно, но не были его собственными.

Д’Эстре пригласил кардиналов Священной коллегии, римских и чужестранных аристократов, а также, как водится, великое множество дам и кавалеров перекусить во французское посольство. Эльпидио передал приглашение и для меня. «Я должен идти, – сказал он. – Подожду тебя там». Я ответила, что непременно к нему присоединюсь, вот только отыщу Базилио, которого потеряла из виду. Но в тот же миг поняла, что никуда не пойду. Что это последняя наша встреча.

И все же я предпочла проститься с Эльпидио именно так, в порыве мимолетной радости от выдуманного им земного Счастья – никак не меньше. Когда аббат садился в карету д’Эстре, я уже шла прочь по опустевшей площади, усыпанной шелухой от тыквенных семечек, конфетти и шариками мимозы, размышляя о том, что никогда не изгладится из моей памяти: о пламенном солнце, символе этого – и нашего общего – торжества. Сперва над церковью показались первые его лучи, затем оно вышло целиком, поднимаясь все выше, такое яркое, что больно глазам. Застыв там, над горой, явно видимое из любой точки города, выше всего сущего, оно сияло в римском небе всего несколько мгновений, а после исчезло.

Последние годы жизни аббата были наполнены горечью. Немногие остатки сил он тратил на то, чтобы вернуть сбережения, которые доверил одному банкиру – и потерял, когда тот объявил себя банкротом. Пришлось даже уволить нескольких слуг. Эльпидио был уже слишком болен, чтобы жить на яникульской вилле, и более не покидал дворца на виа ди Монсеррато. В конце ноября 1690 года его секретарь передал мне записку, нацарапанную нетвердым, практически неразборчивым почерком. В ней Эльпидио настоятельно просил дражайшего Аристотеля не верить слухам о прогрессирующем ухудшении его состояния: с честью выйдя из множества сражений, он непременно одержит победу и в этом. Так что беспокоиться мне не стоит. Конец – это начало. Он обо мне позаботится. Как и всегда.

О его уходе я узнала от нотариуса: ни слуга, ни секретарь сообщить не удосужились. Я даже на похороны не попала. Нотариус Оттавиано, пригласивший меня на оглашение завещания, сообщил, что Эльпидио мирно скончался в своей постели, помазанный священным елеем. Его похоронили в нашей капелле Святого Людовика: долгие годы, устраивая пышные похороны покровителей, он стремился показать миру, насколько роскошна в Риме погребальная церемония – по сути, единственное зрелище, достойное этого бессмертного города, притом от начала до конца куртуазное. А сам предпочел уйти без публичного прощания с телом, без фанфар и помпы, при свете всего лишь шести свечей, как простой римлянин.

Нищим своего (и моего) приходов он оставил милостыню, доходы от аббатства и пенсию – приживалам в Байе, движимое имущество, в память о сестре Евфразии, – монахиням обители Святого Иосифа, а виллу Бенедетта – герцогу Неверскому Филиппо Манчини, наследнику славного Мазарини, которому Эльпидио имел честь служить на протяжении двадцати пяти лет, вернув тем самым хозяину все, что никогда не считал своим.

Этому племяннику – смазливому, легкомысленному и ленивому, – кардинал не доверял: уже в совсем юном возрасте тот успел доставить дяде немало хлопот, ввязавшись вместе с ровесниками-аристократами в некую богохульную оргию, что вынудило Людовика XIV заточить всех ее участников в крепость Бризах. Однако Мазарини все же оставил ему как единственному выжившему кровному родственнику мужского пола свои дворцы в Риме и Париже, а также значительную часть наследства, что позволяло Манчини жить как заблагорассудится. Филиппо посвятил себя путешествиям – он ни за что на свете не пропустил бы карнавала в Венеции или Риме, – удовольствиям, поэзии и любви. В общем, герцог Неверский был эпикурейцем и распутником.

За время этих буйных римских похождений Эльпидио прекрасно узнал герцога. Разумеется, до него доходили слухи, обвинявшие Филиппо в кровосмесительной связи с красавицами-сестрами, Марией и Гортензией, которым он позже помог избавиться от порочных мужей, и того хуже: поговаривали, будто Манчини заразил Месье – герцога Орлеанского, брата Короля-Солнца, – итальянским пороком, помог ему отравить жену и с одинаковой легкостью водил дружбу как с принцами, так и с преступниками. Но однажды аббату попали в руки его стихи, ходившие по Парижу в списках и весьма ценимые самыми изысканными придворными писателями и аристократами. Должно быть, Эльпидио решил, что человек, с такой беззаботной легкостью относившийся к жизни, идеально подходит для его литературной виллы.

Через год после смерти аббата Филиппо Манчини, герцог Неверский, некоторое время прожил там с женой, свояченицей и развеселой свитой парижан, а затем вернулся во Францию.

Оглашение завещания заняло почти час. Эльпидио расплатился со всеми, кому, по его мнению, был должен или хотел оставить что-нибудь на добрую память: с послами, кардиналами, аббатисами, монашками, прелатами – бесконечный список знатных фамилий, включая и молодых аббатов, бенефициаров святого Петра, и простых священников, а также личного счетовода и садовника. Каждому досталось согласно рангу: миниатюрная копия «Андромеды» Бернини, полотна Прокаччини и Спаньолетто, копии Гвидо Рени и Рафаэля, терракотовые модели Альгарди, Доменико Гвиди и Бернини, фантастический картонный макет лестницы на пьяцца ди Спанья, установленный в свое время в саду виллы Бенедетта, витраж «Юдифи», миниатюры, зеркала, часы, ноты, винные погребцы, графины, фарфор, карета, виньетки, обои, расписанные цитрусами, и другие, из тафты, конторка из смоковницы, требник, серебряная шкатулка для перчаток, бочки из винокурни. Некоторые имена были мне знакомы, других я никогда не слышала. Общее число, должно быть, перевалило за четыре десятка: география, археология и иерархия всей его жизни.

Меня – синьору Плаутиллу Бриччи – он упомянул лишь в первом параграфе, где, перечислив пожертвования и указав, как их распределить, приступил к распоряжениям относительно имущества и просил церковь Святого Людовика, которой оставил право собственности на недвижимость в Трастевере, до конца моей жизни «проявлять любезность» в отношении арендной платы за квартиру, которую мне подарил.

Больше – ничего.

И все же я покидала контору нотариуса, не тая обиды на ту мелочную прагматичность, едва ли не крохоборство, с которой Эльпидио убеждал новых домовладельцев выказать мне, дряхлой развалине, толику милосердия: не следует, писал он, проявлять скупость, «ибо для человека преклонных лет богатства временные сравнимы с богатством вечным». Я была только рада, что он ничего мне не оставил. Как ни странно, само мое отсутствие в списке благополучателей, своего рода кредиторов его благосклонности и дружбы, убеждало меня в том, что Эльпидио и впрямь меня любил. Я не могла совершенно пренебречь деньгами, поскольку слишком хорошо знала цену их отсутствию, но если что от него