Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

и принимала, то лишь заработанное собственным трудом, и в дар получать ничего не желала. Как не желала иметь в качестве сувенира обломок той жизни, которую мы не смогли разделить. Если бы Эльпидио обошелся со мной, как со счетоводом, секретарем или садовником, если бы приравнял к прислуге, я посчитала бы это унижением. Но он обошел меня молчанием, и это молчание принадлежало нам одним.

До виллы Бенедетта я добралась в наемном экипаже: садовник Бальдани, узнав меня, распахнул ворота. Только здесь я и могла проститься с Эльпидио. Стояло белесое декабрьское утро, с конька крыши, полностью скрыв статуи на террасе, свисали клочья тумана. Кипарисы успели вытянуться и теперь поглядывали через стену, словно бдительные часовые. На дорожках в парке темнели на фоне свежего снега вечнозеленые листья померанцев. Я шла беззвучно, оставляя за собой цепочку глубоких следов, блуждала, словно призрак, меж герм и пирамид, которых никогда больше не увижу. Понимая, что этот раз – последний, касалась всего вокруг: морщинистой коры лимонов и гладкой – инжира, голых ветвей миндаля и граната, припорошенных снегом круглых апельсинов, а после, уже поднимаясь по ступеням, – мрамора, карнизов, колонн балюстрады. Театр никогда еще не казался мне столь величественным, а нос нашего корабля – столь дерзким. Не считая фонтана, по-прежнему бившего высокой струей, вилла была недвижна, безжизненна, застыв, словно зачарованная, в своей своеобразной, причудливой красоте, такой самобытной, что ее даже не с чем было сравнить.

В воздухе кружили хлопья мелкого, мокрого снега. Статуи на фасаде уже щеголяли вычурными снежными шапками, на их руках поблескивали ледяные перчатки. Все было так, как до́лжно. Я жила, творила. Стоит ли об этом жалеть?

Летом 1692 года, когда мой брат оставил этот мир, я решила навестить Вирджинию Бенедетти, которой уже должно было исполниться двадцать семь. В своем завещании Эльпидио племяннице, как и мне, ничего не отписал, лишь вскользь, едва ли не стыдясь, упомянул ее имя: «Вирджиния, пребывание которой в интернате Святой Евфимии я много лет оплачивал», – однако позаботился о ежемесячной выплате четырех скудо на содержание, а также пожизненном возмещении расходов на «всякие мелочи», буде они ей понадобятся.

В интернат Святой Евфимии принимали дочерей горничных и прачек, служивших герцогиням или маркизам, незаконнорожденных отпрысков клириков, священников и монахов, а также детей ремесленников, слуг и лакеев, оставшихся без родителей. Впрочем, лишь тех, кто мог предоставить рекомендацию значительного лица – и заплатить. Происходило это обычно лет в девять-десять, когда в их целомудренном облике – внешнем, разумеется, – начинали проявляться соблазнительные черты. Вирджинии, однако, не было и пяти.

Я долго ожидала в кабинете келаря. Потом искала ее имя в аккуратно заполненной книге воспитанниц, но так и не нашла. «Ее зовут Вирджиния Бенедетти, – уверяла я. – Она поступила в 1669 году. Уверена, она должна быть здесь!» Дверь была приоткрыта, и сквозь щель я видела, как мимо проходят девочки – неразличимые в одинаковых серых платьях и сандалиях-пьянеллах на деревянной подошве.

Интернат, расположенный близ колонны Траяна, был по-монастырски строг: в конце концов, именно монахини здесь когда-то и жили. Стены коридоров поблекли от пыли, потолки почернели от свечной копоти, штукатурка облупилась, да и в целом здание нуждалось в реставрации. Однако после смерти попечителя, кардинала Барберини, казна оскудела, а желающих ее пополнить не нашлось. Надзирательницы-вековухи, взявшиеся за преподавание, славились непреклонным характером и суровыми голосами, но сами девочки выглядели упитанными и здоровыми. Кроме того, устав интерната запрещал принимать хромых, горбатых, слепых или увечных. Правда, яркая красота тоже могла стать основанием для отказа, в то время как уродство скорее поощрялось, поскольку считалось, что оно способно удержать от разврата. Впрочем, красавицы или нет, без дела воспитанницы не сидели: часы, не занятые физическим трудом, должны были посвящаться делам духовным.

Среди прочих богоугодных заведений интернат пользовался наилучшей репутацией. Холостые ремесленники являлись туда выбирать жен, ведь учреждение гарантировало добродетель воспитанниц. Наш Онофрио тоже поначалу мечтал о женитьбе, но после передумал, решив остаться со мной и синьором Базилио. Если бы я по-прежнему могла позволить себе помощника… Пришлось его отослать. Я отдала парню всю хозяйскую одежду: продав ее, он мог заработать достаточно, чтобы снять жилье и начать новую жизнь.

Девушки, с разрешения интерната вышедшие замуж или нашедшие работу у аристократок, готовых их нанять, могли уйти. Остальным же предстояло остаться в этих стенах навсегда. Именно поэтому я и хотела предложить Вирджинии переехать ко мне.

Наконец келарь захлопнул гроссбух и, понизив голос, сообщил мне, что девочка, очевидно, не была зарегистрирована. У нее нет личного дела, и в книгах посетителей, которые обновляются ежегодно, фамилия Бенедетти не упоминается. «Так значит, ее здесь нет?» – удивленно переспросила я. «Разумеется, она здесь, – усмехнулся тот, лукаво подмигнув. – Но об этом никто знать не должен».

Меня отвели в кабинет настоятельницы, матери Бенетти, – тоже бывшей воспитанницы, судя по благоговейному описанию келаря – весьма сведущей в музыке и литературе. Я присела на краешек потертого кожаного кресла и принялась ждать, нервно, до побеления пальцев, стиснув рукоятку трости и бездумно уставившись в стену. Влажное пятно на ней по форме напоминало лодку. «Почему? – не понимала я. – Раз уж за нее платят, почему не занесли в ведомости?»

Вирджиния возникла из едва заметной двери за конторкой, беззвучно – длинная и тощая, словно марионетка. Застенчиво улыбнулась, присела в глубоком поклоне. Зубы у нее были идеальные.

Мое имя ничего ей не говорило, меня она не помнила, как не помнила практически ничего о своей жизни за стенами интерната. Смотрела с любопытством и тревогой, недоумевая, зачем явилась эта старушка. За двадцать три года у нее еще ни разу не было посетителей.

Я же буквально окаменела на краешке кресла, и слова, что я пришла сказать, застряли у меня в горле. В каждом ее жесте, в ясном, проницательном взоре, в округлости щек и пухлых губах, в ее беспомощной улыбке я видела Эльпидио. «Чем могу вам помочь, синьора?» – пробормотала она. Если кто-нибудь из благотворительниц выбирал себе горничную, их взгляды неизменно скользили мимо. Да и для того, чтобы стать компаньонкой какой-нибудь дамы, Вирджиния была недостаточно хороша собой. Глядя на себя их глазами, она видела то же, что видели они: крайнее, непоправимое уродство. И даже сейчас, стоя передо мной, она невольно заламывала руки, пытаясь унять дрожь.

В моей потрясенной душе ярость боролась с отчаянием. Я, значит, слишком нежная, слишком эксцентричная… А ты, ты? Что ты сотворил с моей жизнью?

«Синьора Бриччи, известная художница, подыскивает компаньонку и подумала о вас, – вмешалась настоятельница. – Она утверждает, что знала ваших дядю и отца. Не желаете сами сообщить ей, что состояние вашего здоровья не позволяет вам покинуть интернат?» Бедняжка Вирджиния, елейным