Читать книгу - "Змеелов - Даха Тараторина"

Колдун пошевелился, проверяя, слушается ли тело. Кожа на груди и руках сошла клочьями – намертво припеклась к полыхающим брёвнам. Перевязь больше доставляла боли, чем лечила. Но он ухватился за стену и приподнялся. Ирга сидела на полу подле него. Она тоже не глядела на Змеелова.

– Я верю, – сказал он. – Попроси – и я убил бы их для тебя.

– Тогда почему судишь?!

– Потому что их убил бы я. А не ты.

– Я и сама справилась недурно.

Колдун уронил лицо в ладони.

– То-то и оно, – прошептал он. – То-то и оно…

Не то что каждое движение, даже слово и дыхание причиняли боль. Но боль телесная ничто в сравнении с той, что царапала грудь колдуна изнутри. Он поднялся, усилием воли подавив стон.

– Куда собрался? – сразу взбеленилась колдовка.

Он отрезал:

– Не твоего ума дело.

Отрезал – и мигом пожалел о грубости, но заставил себя не оборачиваться, не глядеть на обиженно изломившиеся брови и губы, которые так хотелось поцеловать. Когда Змеелов вышел из избы, она не стала его останавливать. Лишь наблюдала в окно, как тот ломает об колено дворовую метлу, сооружая нечто навроде клюки. Калечная нога не желала слушаться, пришлось вместо неё унизительно и по-стариковски опираться на палку. Стоило бы хоть обуться, одеться как подобает. Он-то, хворый, не обладал здоровьем яровчан. Того и гляди от сырости сляжет ещё и с лёгочной болезнью! Но отчего-то подумал об этом колдун уже за забором, и как-то мельком, равнодушно. К чему уж о здоровье печься? Теперь…

Яровчане, невесть когда успевшие стать если не друзьями, так хотя бы соседями, любопытно косились на него, посмеивались, но не останавливали и не стыдили. Ну идёт мужик по своим делам и идёт. Может, надобно ему именно босыми ногами по земле шлёпать, местные и сами обувкой до поздней осени пренебрегали. А что заместо рубахи тугая перевязь, так его это дело, колдуново. Может, так и надо. Дотошная старуха, соседка кукушат, оставила грядки и высунулась из калитки. Звали её Лаей, и Ирга отзывалась о бабке со смесью досады и нежности: вроде и в печёнках сидит, но своя, родная. Старуха не выказывала страха перед колдуном с самого его появления, и, день за днём, все заразились этим её беззлобным ехидством.

– Колдун, эй, колдун! Бледный, как мертвяк! – Смолчать Лая не смогла бы, умоляй её сама матушка жаба. Есть вещи, неподвластные даже богам. – Куды тащис-ся? Случилось что?

Колдун отмахнулся. Имейся силы, он ускорил бы шаг, но чего нет – того нет. Поэтому услышал и второй вопрос, в котором промелькнуло беспокойство:

– Может помочь чем?

Отвечать Змеелов не стал. Навряд хоть кто-то в Гадючьем яре мог ему помочь. А того единственного, кто мог, он просить хотел всего меньше.

Деревенская тропка становилась уже и мокрее. Колдун скользил на ней, неловко, непривычно опираясь на палку. Казалось, сам остров заставляет его повернуть назад: клонящееся к горизонту Дневное светило делало тени густыми и жуткими, просыпались болотные твари. По тропинке сновали змеи, и колдун уже не разбирал, ужи или ядовитые гадины. Наконец, тропинка сменилась мостками. Впереди был погост.

Чудное место – болото. Полное жизни, птичьего клёкота, разнотравья днём, ночью оно умирало. Да что там ночью! Стоило солнцу скрыться за облаками, болото окутывал мрак. И вот уже клёкот сменялся скрежетом догнивающих стволов, весёлое журчание родников – тошнотворной отрыжкой тухлой влаги, а на смену деловитым разговорам жаб приходила песня Безлюдья. Диво! Одно и то же болото, а будто разные миры…

Мостки проседали под босыми ступнями, и чёрная вонючая водица накрывала их саваном. Доски скрипели, грозя провалиться и навсегда похоронить колдуна: насытившись дождём после бури, болото разлилось, вспухло как чирий. Вот-вот рванёт, расплёскивая по округе вонючую гниль! Но Змеелов шёл вперёд. Признаться, он и под ноги-то не глядел, втайне надеясь, что сила, ему неподвластная, разверзнет твердь под ногами и поглотит одинокого ссутулившегося путника. И тогда не придётся вновь принимать решение. Такое же страшное, как тогда, в первый раз.

Погост был именно таким, каким колдун запомнил его. Тихий, обманчиво спокойный, манящий… Мягкий мох по обеим сторонам мостков медленно поднимался и опускался – дышал. Чёрные шипы голых деревьев, на ветвях которых испокон веков не выросло ни листика, пронзали тело болота, соединяя Людье с Безлюдьем.

– Ну здравствуй, – с кривой усмешкой произнёс колдун. – Здравствуй, и будь ты проклято.

В лесах, пещерах и болотах граница меж мирами всего тоньше. Но здесь, на жабьем острове, именующемся Гадючий яр, Безлюдье подошло к миру живых вплотную. Где, если не здесь, с ним говорить?

Колдун ступил в бархатистый мох, и тот заколыхался под ногами. Обломок метлы сослужил ещё службу: острым краем Змеелов начертал круг, отгораживаясь им от Людья. Первый – едва касаясь пушистого изумрудного покрывала. И произнёс:

– Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Когда-то давно, когда у Змеелова не было ни имени, ни магии, он не знал заклятья. Оно было ему ни к чему – достало лишь отчаянного желания покинуть один мир и оказаться в другом. Теперь колдун получил силу и знания, вот только счастья они ему не принесли.

Второй круг он прочертил с нажимом, царапая зыбкую поверхность мха, и казалось, что там, внизу, вслед за костылём движется нечто. Живое… А впрочем, болото и было живым, как и сам остров.

– Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своём праве, иду, зная дорогу.

Третий раз был последним. Острый край вспорол мшистое покрывало, и из прорех потёк мертвенный зелёный свет. Безлюдье отозвалось.

– Иду туда и иду оттуда. Слово моё крепко, воля моя сильна.

Он выпрямился, отбросил палку и раскинул руки в стороны. Имейся у колдуна сердце, он считал бы время его ударами. Но сердца у колдуна не было.

Когда выбегает на неверный лёд заигравшийся ребёнок, когда неопытный возница выгоняет лошадей на едва подёрнувшееся белизной озеро, случается так: лёд проседает, неслышно, но осязаемо. Следом звучит треск. А после плеск воды и крик тонущего. Здесь же всё случилось иначе: ни треска, ни плеска, ни звука. Колдун стоял, недвижимый… а через мгновение провалился в чёрное чрево Безлюдья, именуемого на жабьем острове болотом.

***

Грудь пекло. Безлюдный воздух, густой и ядовитый, сам по себе не предназначен для людей, но колдуну пришлось ещё хуже: он очутился в воде. В прошлый раз он пробился