Читать книгу - "После моей смерти началась месть - Марина Исайр"

больше не выглядел. Маска никуда не исчезла, просто теперь я видела, сколько усилий требуется, чтобы удерживать её.

— Граф Элсмер, — сказала я, — с нынешнего момента вы теряете доступ к счетам, переписке, слугам и архивным помещениям дома Вейров. До завершения проверки вам также запрещается давать указания врачам и распоряжаться лекарствами Селесты.

— Вы не можете отстранить меня от моей жены.

— От жены — нет. От её счетов, лекарств и подписей, поставленных после сильных успокоительных капель, — очень даже могу.

— Это абсурд. Селеста сама подтвердит, что просила меня заниматься её делами.

Я почувствовала, как внутри сжалось что-то старое и болезненное. Конечно, он потянулся к матери, ведь Селеста всегда была его самым удобным доводом. Стоило мне возразить, как она начинала плакать, говорить о неблагодарности и просить не разрушать семью. Ровану даже не приходилось давить открыто: он лишь становился рядом с ней, и Селеста сама произносила нужные слова.

— Позовите графиню, — сказала я.

Рован замер.

— Селеста здесь?

— Да.

Он побледнел по-настоящему — не сильно, но перемену заметили все.

— Когда она приехала?

— На рассвете, — ответила я. — После того как врачи нашли в её каплях состав, вызывающий зависимость, они рекомендовали перевезти её туда, где домашний лекарь не сможет продолжать лечение. Она согласилась.

Всё оказалось не так просто. Селеста плакала, несколько раз просила отправить за Рованом, потом заявила, что не поедет в дом, где Адриан будет смотреть на неё с осуждением. Однако после очередного приступа дрожи и слов Агны о том, что следующая доза может оказаться опасной, всё же сдалась. Дорогу она перенесла плохо, зато к утру впервые за долгое время смотрела на людей ясным взглядом.

Дверь боковой комнаты открылась, и Селеста вошла, опираясь на руку женщины-врача из лечебной коллегии. На ней было светлое платье, которое привезли из дома Элсмеров вместе с несколькими личными вещами, но волосы уложили небрежно, а лицо осталось без обычной пудры. Глаза покраснели, веки припухли, и впервые я увидела мать не красивой и слабой, а просто больной и очень уставшей женщиной. Агна вошла следом и остановилась возле двери, а Рован поднялся ей навстречу.

— Селеста.

Он произнёс её имя тем самым голосом, которым всегда умел успокоить мою мать: мягко, чуть тише обычного, будто между ними существовала тайна, недоступная остальным.

Селеста вздрогнула, но, что странно, к нему не подошла. Рован заметил её колебание и протянул руку.

— Дорогая, тебя напугали. Я понимаю. Элиана сейчас действует резко, потому что устала и находится под чужим влиянием, но мы вернёмся домой и спокойно…

— Я не хочу сейчас возвращаться.

Рован замолчал, а Селеста тоже умолкла, будто сама испугалась собственных слов.

— Ты плохо себя чувствуешь, — сказал он после паузы. — Конечно, решение можно отложить. Я поговорю с врачом, и мы…

— Они сказали, что капли вызывали зависимость.

Голос матери звучал тихо, и потому всем пришлось прислушаться. Рован убрал протянутую руку.

— Тебе требовалось средство от тревоги.

— Но я не помню часть дней.

— Ты много спала, что естественно при истощении.

Селеста посмотрела на женщину-врача, словно просила подтвердить его слова, но та молчала.

— Мне сказали, что некоторые бумаги я подписывала после капель, — продолжила мать. — И что дозу постепенно увеличивали.

— Ты сама просила меня заниматься делами, потому что уставала.

— Возможно.

Я почувствовала знакомый укол раздражения. Снова раздражающее «возможно». Селеста всегда оставляла себе маленькую дверь, через которую можно было уйти от ответа: возможно, наверное, я не уверена, мне казалось. Она пряталась в сомнениях, а потом удивлялась, почему решения принимают за неё.

Рован шагнул к жене.

— Вот видишь. Ты сама не уверена. Тебе нужно отдохнуть, а не участвовать в разбирательстве, которого ты не понимаешь.

— Я понимаю не всё, — согласилась Селеста. — Но кое-что.

Она остановилась, посмотрела на меня, потом снова на мужа.

— Иногда после капель я помнила утро, но не помнила, кто приходил вечером. Иногда ты говорил, что Элиана прислала грубое письмо, а самого письма мне не показывали. Я верила тебе, потому что… потому что так было проще.

Последние слова дались ей особенно тяжело, и Рован нахмурился.

— Селеста, я защищал тебя от лишних тревог.

— Да, — сказала она. — И я сама тебе это позволяла.

Я подняла глаза и встретилась с матерью взглядом.

— Я соглашалась, потому что не хотела спорить, — продолжила она. — Иногда из-за капель. Иногда просто потому, что спорить с тобой было трудно, а иногда потому, что мне нравилось думать, будто всё решит кто-то другой и я не буду виновата, если окажется плохо.

Рован резко выдохнул.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю достаточно.

— Ты больна.

— Да, не спорю. Но, кажется, не так, как ты говорил.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как Грейвс осторожно перевернул страницу. Я не знала, что чувствую. Хотелось обнять мать и одновременно спросить, почему она не смогла сказать хотя бы часть этих слов раньше и почему нужно было дождаться чужой крови у архивной двери, чтобы Селеста признала: не всё происходило только из-за лекарства.

Одной правды было мало: она не могла стереть площадь, зажмуренные глаза и молчание под навесом. Однако мать впервые не просила прощения, не изображала жертву и не перекладывала всю вину на Рована. Она признала собственную слабость, а оттого старая боль становилась не меньше, а сложнее.