Читать книгу - "Срок годности - Коллектив авторов"

Как постоянно их подтягивала, с тех пор ненавижу колготки,

Выбросили прохудившиеся ведра, грядку бесплодной клубники,

Три ржавых холодильника, лежавших открытыми зевами к небу,

Проросших цветами и кабачками. Стул я забрала себе.

2

Венский стул, доставшийся мне от бабушки, ей – от дедушки,

Поставила в спальне. Читала, у старых вещей бывает плохая энергетика.

На стуле постоянно спит один из трех котов.

Читала, коты чувствуют плохую энергетику.

Благодаря котам я спокойна за энергетику своего дома:

Если они спят спокойно, то и я.

Иногда думаю, кому он достанется «после». Чей кот будет спать на нем?

Кому достанется все мое нужное, не нужное остальным:

Старые кружки: черная – как у моей первой любви,

Белая – с калининградской блошки, с пулевой отметиной,

Прозрачная в пошлых розочках – просто влюбилась.

Три килограмма колец – помятых, потертых,

Крутящихся, выскальзывающих, как моя маленькая жизнь.

Квитанции за квартиру, записные книжки,

Книжки, книжки, книжки, книжки, книжки,

Старая ленинградская ложка со сфинксами,

Старая восточная ложка – в цветущих веточках,

Пустые бутылки, винные пробки —

Все выпито, все ушло в землю, все вновь проросло,

Ни капли мимо, ни капли мимо памяти.

Старое синее индийское покрывало в голубых звездах,

Порванное посередине, помнишь, как мы лежали на нем —

Волосы в голубых звездах, в глазах тоже звезды.

Но помнить будет уже некому и не о чем.

3

Все истлеет, все прорастет цветами, мхом, плесенью,

Покроется ржавчиной, жучками, паучками,

Все, что осталось, разрушит то, что осталось после.

Все, что имело смысл, станет беспамятством.

Все, что имело смысл, в итоге становится ничем.

4

Самое страшное, остающееся «после», —

Все слова, сказанные и записанные.

Потому что у слов, в отличие от всего остального,

Нет ни срока годности,

Ни срока разрушения.

Ольга Осипенко. «Остров»

Мы ничего не знаем про тело, пока не знаем, на что оно способно – другими словами, каковы его аффекты, как оно может или не может скомпоноваться с другими аффектами, с аффектами другого тела, чтобы либо разрушить это тело, либо самому разрушиться благодаря ему…[33]

1

ВСЕ ХОРОШЕЕ СТОИЛО 99 ЦЕНТОВ

Мы жили в маленькой комнатушке на 2-й Восточной улице. Это тесное пространство было прямоугольным: два на четыре максимум. Но можно было разместить кровать и диван в длину и пару книжных полок. Все стены были обшиты тонкой деревяшкой, на полу – затертый ворсистый ковер коричневого цвета.

Мебель Саша нашел на помойке и тщательно обработал ее аэрозолем «Лизол». Запах лимонного бензина у химиката с первого вдоха в голове у Саши обозначал не только чистоту, но и возможность уничтожить что-то на 99,99 %. Так было написано на банке, и он этому верил.

Окно выходило на задний дворик синагоги напротив. Религиозные праздники были волшебными ритуалами, которые меня очень пугали. Мужчины, одетые во все черное, ходили туда и обратно, шепча, ревя, вопя и скуля.

У нас было много тараканов. Иногда я ходила на кухню ночью, включала свет и смотрела, как море их маленьких тел распадается передо мной. Иногда я наблюдала, как они едят нашу еду. Иногда я смотрела, как они дерутся или умываются. Это была одна из причин, почему мы ели в своей комнате. Подальше от трех сожителей за стенкой. Все мы нелегалы, все в ожидании… прав и документов.

В первую ночь, когда я прилетела в Нью-Йорк, я спала на диване, а он на кровати рядом со мной. Я проснулась посреди ночи и увидела его на коленях передо мной. Он плакал, мычал, целовал меня и облизывал, как собака, повсюду. Повторяя:

– Родная моя, как я тебя ждал. Ты приехала, ты спасла меня… родненькая ты моя…

Вскоре я перебралась в его постель, где чувствовала себя в безопасности, потому что я была не одна, и в страхе, потому что он был рядом.

– Папа, покажи мне, – спросила я однажды, – что было таким твердым и теплым на моих ягодицах.

Сначала он отказал мне, но спустя пару дней показал свой возбужденный пенис, вылупившийся из черного гнезда.

Мне всегда хотелось есть. Поэтому тянуться за ним казалось чем-то естественным и положить его без слов себе в рот, как молча потребовал папа, было небольно. Поначалу.

Ребенком меня не хвалили. Ни за поступки, ни за отметки, ни за внешность. Папин восторг наконец-то разбудил во мне чувство пользы. Его благодарность показала мне, что он ко мне неравнодушен. Мне нравилось, каким хрупким он казался у меня во рту, в моей руке и снова во рту.

«И как он может быть плохим, если он мой папа и я его люблю».

Были дни, когда я чувствовала себя заключенной в этой комнате. И дни, когда я чувствовала себя просто его любовницей. Были дни, когда мне было одиннадцать лет и я играла с куклами и смотрела мультфильмы. А были дни, когда я мечтала, что кто-то придет и спасет меня. И дни, когда я чувствовала себя как его жена, в ожидании, когда он вернется домой – поесть.

Я думала, он любил меня. Но не все так просто. Достаточно было посмотреть на наш стол, на то, как он меня откармливал. Я приехала в Америку, зная, что такое настоящий голод. Голод, который тебя ест изнутри. Голод, который не умолкает. Голод, который каждый день увеличивается.

Американские магазины мне казались сном наяву. Здесь было много, очень много «ножек Буша». И они были свежие, а не замороженные, как на прилавках дома. Полкило стоило 99 центов в гастрономе CTown на авеню P. Часто папа жарил их с картошкой, и мы всю сковородку ярко украшали кетчупом и пихали жирную массу себе в рот, а потом заливали ее двухлитровыми бутылками кока-колы.

Уплетая искусственно размноженную курятину, умытую хлором, я превратилась в женщину за шесть месяцев. У меня появились большие груди и белый пушок под мышками и между ног. Потом все как бы раздулось: мое лицо, моя шея, руки, ноги, живот и жопа наполнились водой, солью и