Читать книгу - "Бывшие. Кольцо из пепла - Альма Смит"

про ту ночь. С каким удовольствием. Я видел, как ты бледнеешь. И я ничего не сделал. Я должен был разорвать его на части. Но я сидел. Потому что план был важнее. Потому что победа была важнее. И в этот момент… в этот момент я понял, что я все тот же. Все тот же человек, который ставит цель выше людей. Даже выше тебя.

Это было самое страшное признание. Горше, чем злость, опаснее, чем угроза. Это было полное крушение его собственной мифологии о себе. О том, что он может измениться.

Амина сделала шаг вперед, потом еще один. Она подошла к нему вплотную в темноте кабинета. Она не обнимала его. Не касалась. Просто стояла рядом, дыша одним воздухом, насыщенным болью и коньячным перегаром.

— Ты ошибся, — сказала она четко, заставляя каждый звук нести вес. — Ты не сделал ничего, потому что мы договорились. Потому что я согласилась. Потому что мы — союзники. А союзники терпят боль ради общей цели. Да, было невыносимо. Да, я хотела вскрикнуть. Но я выдержала. Не потому, что ты заставил. Потому что я выбрала это. Выбрала бороться. Не как жертва. Как партнер.

Он смотрел на нее, и в его глазах читалось недоверие, смешанное с жадной, отчаянной надеждой.

— Я принес тебе столько зла…

— Да, — перебила она. — Принес. И это уже не изменить. Но ты знаешь, что сейчас приносишь? Себя. Свое раскаяние. Свой стыд. Ты показываешь мне не Джамала Абдуллаева, хозяина и стратега. Ты показываешь человека, который сломлен тем, что он натворил. И для меня… для меня этот человек ценнее того, прежнего. Потому что он настоящий.

Она наконец подняла руку и осторожно, ладонью, коснулась его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился. Его кожа была горячей и влажной.

— Они хотели нас расколоть, Джамал. Ты слышишь? Расколоть. Чтобы ты снова стал моим тюремщиком, а я — твоей жертвой. Чтобы ненависть вернулась. Но посмотри. Мы здесь. Ты в агонии. Я… я устала до смерти. Но мы здесь. Вместе. Не потому, что нас связывает контракт или страх. А потому, что мы выбираем быть здесь. Сейчас. Со всем этим ужасом. И это — наша победа. Не над ними. Над тем, кем они хотят, чтобы мы стали.

Ее слова, казалось, доходили до него через толщу льда. Он закрыл глаза, его веки задрожали. Он накрыл своей ладонью ее руку на своей щеке, прижал сильнее, как будто это единственная точка опоры в рушащемся мире.

— Я не знаю, как жить с этим, — прошептал он. — С тем, что они знают. С тем, что эта грязь теперь где-то там, в мире. Она может добраться до Мадины. В любой момент.

— Тогда мы будем рядом, чтобы объяснить. Чтобы защитить. Не стенами. Любовью. И правдой. Нашей правдой. Не их извращенной версией.

— А если моей любви недостаточно? Если моего раскаяния мало?

— Тогда, — Амина сделала последний, решающий шаг, ступив на территорию его боли без страха, — тогда мы будем жить с этим. Как живут со шрамом. Он болит иногда. Напоминает. Но он — часть кожи. Часть истории. Нашей истории.

Он открыл глаза. В них уже не было паники. Была глубокая, бездонная усталость и что-то новое — принятие. Принятие собственного падения и этой немыслимой, хрупкой руки, протянутой ему в яме.

— Я хочу уехать, — сказал он. — Завтра же. Не надолго. Но мне нужно… мне нужно дышать воздухом, в котором нет этого города. Нет этих воспоминаний. Нет их глаз. Мне нужно просто быть с тобой. С ней. Без всего этого.

— Хорошо, — согласилась Амина. — Уедем.

— И я… я не хочу возвращаться сюда. В этот дом. Он стал ловушкой. Тюрьмой, которую я построил для тебя. Он пропитан всем этим.

Амина обвела взглядом темный кабинет, этот символ его власти. Она подумала о высоких стенах, охране, тишине, давящей даже в самые спокойные дни.

— Тогда не вернемся, — сказала она просто. — Вернемся в нашу старую квартиру. На время. Пока… пока не поймем, что делать дальше.

Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось изумление. Он предлагал бегство в неизвестность, в шикарный курорт, в закрытую виллу. А она говорила о двухкомнатной квартире в обычном доме. О том месте, откуда все началось для них как для маленькой семьи. О месте, где не было его власти. Только их жизнь.

— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала неуверенность, не в себе, а в ее решении.

— Да. Там наши вещи. Ее игрушки. Наши старые запахи. Там нет Джамала Абдуллаева. Там… там есть просто мы.

Он долго молчал, потом медленно, как будто кости его не слушались, кивнул.

— Хорошо. Завтра. Я все устрою.

Он отпустил ее руку, прошел к столу, включил настольную лампу. Мягкий свет выхватил из темноты стопку бумаг, монитор, фотографию Мадины с дня рождения. Он сел в кресло, но не стал ничего делать. Просто сидел, глядя на свет.

— Иди к ней, — сказал он, не оборачиваясь. — Проверь. Я посижу здесь. Мне нужно… мне нужно подумать.

Амина поняла. Ему нужно было побыть наедине со своим стыдом. Переварить его. Принять как часть себя. Она не стала мешать. Просто вышла, тихо закрыв за собой дверь.

Поднявшись наверх, она заглянула в комнату Мадины. Девочка спала, уткнувшись носом в плюшевого зайца. Ее лицо было безмятежным, не омраченным взрослыми войнами. Амина постояла, слушая ее ровное дыхание, и почувствовала, как ледяной ком в груди понемногу начинает таять.

Она вернулась в их нейтральную комнату, но не легла. Села у окна, глядя на темный сад. Внизу, в кабинете, светилось окно. Там сидел человек, переживающий свое второе рождение. Более болезненное, чем первое. Потому что рождался он не из невинности, а из вины. И его акушером была та самая женщина, которую он когда-то сломал.

Завтра они уедут. Оставят эту крепость. Вернутся к истокам. Не для того, чтобы начать все с чистого листа. Чистого листа не бывает. Но для того, чтобы попробовать написать новую главу поверх старого, невыносимого текста. Не стирая его. Признавая его существование. Но отказываясь позволить ему диктовать правила.

Амина положила ладонь на холодное стекло. В отражении она видела свое лицо — усталое, помятое, но с сухими глазами и твердым взглядом. Жертвы в нем больше не было. Была женщина, прошедшая через огонь и вышедшая с другой стороны. Не закаленной сталью, как он. А гибким, живым деревом, умеющим гнуться под бурей, но не ломаться.

Они еще не были семьей