Читать книгу - "Пустая ловушка - Джон Данн Макдональд"

— Ты уничтожишь их и только тогда снова почувствуешь себя мужчиной. А через год или два придет их друг, чтобы отомстить за них. Такое ведь возможно?

— Да.

— И ты говоришь, в этом нет смысла. Но ведь весь этот год ты проживешь с гордо поднятой головой, как настоящий мужчина. Понимаешь, Ллойдито? Так неужели же в этом нет смысла? Даже если это будет не год, а всего месяц! Или неделя. Или всего короткий миг. Короткий миг истины!

— Ну, не знаю...

— Не знаешь! А я тебе скажу. Вот представь, будто ты сказал себе: я не стану их убивать. Представь, что ты побоялся, счел, что это слишком сложно и слишком опасно. Мне повезло, я остался в живых, будто бы сказал ты себе. Так чего же мне еще надо? Лучше забуду о них и буду жить спокойно. Так решишь ты. И кем ты тогда будешь? Испуганным зверьком, спрятавшимся в нору. Разве сможешь ты, гордо расправив плечи, смело ходить по улицам? Разве сможешь посмотреть на женщину или весело пировать с друзьями? Нет! Тебе всегда будет мешать страх. Ты побоишься открыто смотреть людям в глаза, а в твоих они прочтут вину и оправдание. Вот сейчас ты мужчина, потому что знаешь, что нужно сделать, и ты уверен, что обязательно сделаешь это. Сейчас твоя душа чиста и ты в ладу с самим собой. Поверь мне, это видно со стороны. Ты и выжил-то только потому, что мысль о мести придавала тебе силы. Так почему же ты не хочешь увидеть такой силы в нас? Представь, что с нами будет, если мы побоимся вернуться. Что нам останется? Бороться за жалкое существование в этом диком, малопригодном для жизни месте? Ну уж нет! А значит, нам придется тайком, украдкой разбрестись по чужим деревням, где есть врачи, школы, церкви, но где мы всегда будем чужаками. Там мы никогда не сможем прямо смотреть людям в глаза. Там наши мужчины будут кастрированы страхом, а женщины не смогут гордиться своими сыновьями. Нет, Ллойдито, для нас это вопрос жизни и смерти. Для нас это вопрос чести. Ты только попробуй понять это. — Она от возбуждения икнула и в заключение изрекла: — Lo siento mucho, pero creo estoy borracha tambien.

— Мне кажется, я понял.

— Знаешь, Ллойдито, когда-то я вычитала в одной книге умную мысль. Повторить слово в слово я не могу, поэтому скажу по-своему. Для мужчины очень важно умереть на ногах, потому что если он живет на коленях, то он не мужчина. Знаешь, Ллойдито, во мне течет две крови...

— Как это?

— Да, две крови. Испанская и ацтекская. Я хоть и не сильно грамотная, но историю немножко знаю. Мои предки испанцы были настоящими воинами, они приплыли на больших деревянных кораблях и сражались здесь с тысячами индейцев. И они захватили эту землю. Мои другие предки — индейцы — были смелы и жестоки, у них была развитая цивилизация, но они не умели воевать. Теперь понимаешь, Ллойдито, какие две крови смешались во мне? Во мне и в моем народе. Эти две крови помогут нам обрести свободу. Настоящую свободу, какую когда-то обрел и твой народ. Да, мы ведем войну, в которой и с той и с другой стороны сражаются люди отважные и достойные. Я говорю не о лидерах, не о вожаках, а о простых людях... Ладно, ты пока подумай, а я пойду потанцую и принесу тебе еще выпить. Хорошо?

Ллойд наблюдал, как она, кружа подолом юбки и разметавшимися косами, танцевала с широкоплечим Роберто. Скинув сандалии, она в такт гитаре Росарио лихо выстукивала по полу босыми ногами причудливый ритм фламенко, а собравшиеся в кружок зрители хлопали в ладоши и звонко прищелкивали пальцами.

Ллойд задумался. Две крови... От испанской лишь слабый след — в овале скуластого лица, в изогнутых дугах бровей... Кожа — цвета однопенсовой монетки, не новенькой, свежеотчеканенной, а старой, побывавшей во многих руках, поблекшей до оттенка настоящего золота. Две крови... Как тесно они перемешались за эти столетия — мексиканские пески легко впитали в себя кипящую гордыней другую кровь. На этой земле всегда обитал суровый, гордый дух, не знающий пощады, зловещая угрюмость и почти мистическое поклонение смерти. Это здесь ели сахарные черепа и маршировали с духовыми оркестрами на похоронах детей, это здесь во время праздничной рождественской службы взрывали петарды прямо под церковными сводами, это здесь простой пекарь из Монтеррея, впервые выйдя на арену к быку, безо всякого опыта, выдержки или грации мог в конечном счете добиться своей цели и собрать на Пласа Мехико пятидесятипятитысячную толпу, во всеуслышание заявив, что готов позволить своему первому в жизни быку поднять его на рога.

Несмотря на хмель, Ллойд ощущал ясность мысли. Он понимал, что никогда в жизни не смог бы так тесно сблизиться с этими людьми, завоевать их доверие, понять, чем они живут и дышат. Для этого ему пришлось научиться говорить на их языке, хотя бы даже плохо и неуклюже. Для этого ему нужно было оказаться здесь, израненному и беспомощному, и лежать много недель, вместе со здоровьем обретая понимание. Он знал, что своим выздоровлением обязан им. Эти люди умели лечить раны и с древних времен сохранили почти мистическую способность нутром чуять смерть. Теперь они знали, ради чего он выжил. Они знали, что для него это вопрос чести. Это они могли понять. Им была известна тайна взаимосвязи души и тела. Они знали, почему погиб прославленный тореадор, тысячу раз чудом уклонявшийся от смерти и все же нашедший ее на острие бычьих рогов. Поверженный в пыль, охваченный страхом и почти сверхъестественным ужасом, он, глядя на свое истекающее кровью тело, сказал: «Я умираю!..» И действительно умер от раны, вовсе не сверхъестественной, а вполне реальной.

Это они, эти люди, стояли на рассвете на вершинах пирамид и протягивали навстречу восходящему солнцу вырезанное обсидиановым ножом сердце врага, еще живое и теплое, еще бьющееся на ладони жреца. Но и те, другие предки тоже умели умирать — связанные, они гибли в огне, не ведая страха и не издав ни единого крика.

Ллойд смотрел на этих людей, и его собственная кровь