Читать книгу - "Аничкина иколе - Евгения Якушина"

– Это слишком ужасно! – воскликнула Опросина. – Я не желаю в это верить! У вас есть доказательства?! Нельзя же бросаться подобными обвинениями просто от того, что вам пришла в голову безумная идея!

– У меня нет доказательств, – признался Руднев. – Но уверен, скоро они у меня будут. Вернее, у меня будет признание Аршинина.

– Откуда в вас такая уверенность?!

Руднев помрачнел.

– Я, кажется, разгадал, что произошло в вашей школе, Юлия Павловна. И если я прав, у меня найдутся аргументы, которые заставят Сергея Григорьевича покаяться. Пока же прошу вас держать всё в тайне. Цена вашего молчания – жизнь Стефки.

Сетуя на потерянное им время и надеясь, что хотя бы Терентьев не потратил его столь же бездарно, Руднев поспешил в «Европу», рассчитывая на встречу с надворным советником или на весточку от него. Путь его, однако, был не прямой, а с заездом в больницу.

На этот раз Дмитрию Николаевичу позволили увидеть Белецкого, и, хотя тот был чуть живой и в сознание до сих пор не пришёл, у Руднева в малой степени, но отлегло от сердца.

Анатолия Витальевича Руднев в гостинице не застал, но портье передал Дмитрию Николаевичу записку, в которой значился ничего не говорящий для него адрес, по которому Терентьева можно было найти.

По адресу этому оказалась редакция бульварной газетёнки – жалкое помещение из трёх комнат в доходном доме, пропахшее мышами, дрянным пивом и кислой капустой. Все три комнаты были доверху завалены пыльными папками и стопками пожелтевших газет. Среди этих бумажных залежей суетился какой-то маленький круглый старичок в бесформенных брюках и заношенном пиджаке, из-под которого неряшливо торчали посеревшие манжеты и воротничок жёваной рубашки. Завершал несуразный образ перекошенный и заляпанный сальными пятнами галстук невообразимого бирюзового цвета. Старичок этот визгливым голосом выговаривал что-то долговязой рябой девице, дымящей зловонной папиросой и одетой на манер суфражисток. Девица остервенело колотила по клавишам печатной машинки и время от времени огрызалась в таких выражениях, что и сапожник бы подивился.

– Вам чего? – сердито спросил старичок, вперившись в несколько растерянного Руднева колким недоверчивым взглядом. – По векселям пришли? Так я уже заявление в участке написал, что выплачу всё до копейки в будущем месяце! Проваливайте!

Приглядевшись к негостеприимному собеседнику, Дмитрий Николаевич понял, что тот вовсе не так уж и стар, а скорее потрёпан непотребным образом жизни и очевидным пристрастием к выпивке.

– Я не по долгам, – поспешно ответил Руднев и показал записку Терентьева. – Мой друг сообщил мне, что я смогу его здесь найти.

– А-а-а! Так бы сразу и сказали! – повеселел обладатель бирюзового кошмара. – Анатолий Витальевич! – гаркнул он. – Яхонтовый мой! К вам пришли! – и, обращаясь к Рудневу, пафосно представился. – Каллистрат Афиногенович Острый. С кем имею честь?

Дмитрий Николаевич назвал себя и не без содрогания, хоть и в перчатке, пожал грязную руку с поломанными ногтями.

В этот момент из глубины квартиры появился Терентьев, оттиравший платком пыль с пиджака и неловко поправлявший тыльной стороной руки сползшие на самый кончик носа очки, которые он надевал для чтения и письма.

– Дмитрий Николаевич, кажется, я справился со всеми тремя вашими заданиями! – торжествующе сообщил он и пару раз громко чихнул. – Господи! Я за год от этой пыли не отдышусь! Ты бы хоть окна открывал, Каллистрат!

Господин Острый отчаянно замахал руками:

– Как можно! Конкуренты подслушают все наши секреты! – взвизгнул он в откровенном ужасе.

– Ага! Это уж наверняка, – проворчал Терентьев и снова чихнул. – Дмитрий Николаевич, пойдёмте в кабинет. Там хоть как-то дышать можно!

Лавируя между бумажными кипами, Руднев с Терентьевым прошли через две комнаты и оказались в третьей, чуть менее заваленной и пыльной. У серого, засиженными мухами окна в ней возвышался монументальный письменный стол, местами прожжённый и весь в круглых липких следах. Подле него стоял облезлый стул с продавленным сидением, напротив, занимая большую часть комнаты – кособокое кресло с порванной кожаной обивкой. Последним элементом мебели в так называемом кабинете была стремянка без одной ступени, скромно жавшаяся в углу.

Терентьев скинул с кресла стопку газет и предложил Рудневу садиться.

– Только берегитесь сломанных пружин и клопов, – предупредил он, сам расположившись на стуле, который жалобно под ним скрипнул.

– Что это за место? – спросил Дмитрий Николаевич, опасливо примостившись на самом краешке драного кресла. – И кто этот ваш Каллистрат Афиногенович?

– О! Здесь храм грязных тайн и пошлых скандалов столицы! А Каллистрат Афиногенович Острый – верховный жрец этого храма, – с улыбкой ответил Анатолий Витальевич. – Если же серьезно, то это редакция самой мерзкой и вульгарной питерской газетёнки, а господин Острый – её редактор и единственный репортёр. Острый – это его псевдоним, а имя его действительно Каллистрат Афиногенович.

– И откуда вы его знаете?

Терентьев усмехнулся.

– Длинная и занятная история. Как-нибудь на досуге расскажу. Если кратко, то Каллистрат Афиногенович Острый, в миру – господин Хряков, в стародавние времена промышлял шулерством в первопрестольной. Я в то время ещё помощником пристава был и спас его продажную шкуру от праведного гнева серьезных людей с Хитровки…

– Да-а! В прошлом я допустил много непростительных ошибок! – раздался визгливый голос, и в дверях появился неряшливый редактор. – Теперь же я во искупление грехов молодости служу на благо общества! Борюсь, милостивые государи, за чистоту нравов! Моё перо разит пошлость, как копьё Святого Георгия змея. Режу, так сказать, правду-матку!

Терентьев сверкнул на правдолюба глазами поверх очков.

– Сгинь! – приказал он. – И дверь закрой!

– Экий вы, Анатолий Витальевич, всё-таки мюфле (от фр. mufle – грубиян). Я на вас полдня потратил! И, стоит заметить, без обеда!

Терентьев вынул из кармана двадцать копеек и протянул господину Острому.

– Вот и сходи пообедай, да не торопись возвращаться.

– Коль вы настаиваете, господин чиновник особых поручений, – просиял Каллистрат Афиногенович и, пританцовывая, удалился.

Вскоре хлопнула входная дверь, и, судя по тому, что треск печатной машинки затих, эмансипированная девица ушла вместе с редактором. Друзья остались в храме питерских скандалов одни.

Прежде, чем выслушать отчёт сыщика, Руднев рассказал о том, что повидал наконец Белецкого, и обо всех своих приключениях минувшего дня, а после поведал о догадке в отношении совершённого в Аничкиной иколе преступления.

Анатолий Витальевич ужаснулся.

– Ваше предположение, Дмитрий Николаевич, чудовищно! – потрясенно сказал он. – Если вы правы, на карту брошено то, что будет оплачено любым количеством жизней. А вы не вернётесь в Москву живым, если только у вас не будет защитника несравненно более могущественного, чем даже тот же Ярцев со всем своим Особым отделом в полном составе. Может, всё-таки стоит предупредить его превосходительство