Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

— Вы знаете, что такое его кашель? Не просто кашель! Это был звук, которым пропитались стены, мебель, наши сны! Днем и ночью. Сухой, рвущий, удушливый. И он не замолкал ни на минуту. Я перестала спать. Петя перестал спать. Он просыпался и плакал, потому что ему было страшно. Он видел, что я плачу, что у меня трясутся руки.

Она остановилась, вцепившись в спинку стула.

— Мир ребенка, товарищ следователь, он очень простой. В нем все связано. За стеной страшно кашляет дядя. Из-за этого его мама, единственный человек, который у него есть, не спит и плачет. Из-за того, что мама плачет, на нее орет страшный дядя Боря и грозится их выгнать. Все. Цепочка замкнулась. Кто виноват во всех бедах? Страшный кашляющий дядя. Убери его — и мир снова станет хорошим. И мама перестанет плакать.

Она говорила быстро, лихорадочно, будто боялась, что Никитин ее прервет, не дослушает.

— А потом… потом он увидел у меня в руках эту коробочку. Я сама виновата. Я нашла ее на общей полке, взяла в руки. Думала, может, там есть название, может, в аптеке более сильное средство попросить. Но это был эндолан, он вообще не от кашля. Петька подошел и спросил: «Мама, а что это?» Я испугалась, что он подумает, будто я ворую. Положила коробку на место. «Это лекарство дяди Матвея», — сказала ему. «А от чего оно?» И я ляпнула, не подумав о последствиях… — Она замолчала, и ее лицо исказила боль. — Я сказала: «От кашля».

Никитин не сводил с нее глаз.

— «А почему он все еще кашляет?» — спросил Петька тогда. А я… я просто упала на кровать и уснула. Я не ответила на его вопрос. А он запомнил.

Зина снова села, обессиленная. Она пересказывала то, что по крупицам, по обрывкам фраз вытянула из своего напуганного, запутавшегося сына.

— В тот вечер Матвей кашлял особенно страшно. Я не спала, меня трясло. Петя видел это. Он решил все исправить. Он действовал, как маленький мужчина, который защищает свою маму. Он дождался, когда Матвей заварит свой чифирь и отойдет в ванную. На кухне в это время никого было. Он залез на табуретку, взял коробочку…

Она закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях.

— В его голове все было просто! — с отчаянным криком убеждала она Никитина. — Если от одной таблетки кашель не проходит, значит, надо дать дяде больше. Много, всю пачку сразу. Чтобы он сразу выздоровел и больше никогда не кашлял.

Тишина. В кухне было слышно только, как тикают старые часы на стене. И как сдавленно, сквозь пальцы, всхлипывает женщина.

Это был самый чистый и самый страшный мотив из всех, которые Никитин когда-либо слышал. Не ненависть, не месть, не жадность. А любовь. И чудовищная в своей прямолинейности и простоте детская логика, доведенная до необратимого конца.

Никитин стоял посреди кухни. Он снова чувствовал себя следователем, раскрывшим убийство. Но это знание не приносило ни облегчения, ни торжества. Оно было тяжелее любого самого страшного приговора. Потому что приговора здесь быть не могло.

Глава 48

— Он… он не сразу признался, — Зина говорила в пустоту, глядя на свои руки, будто пересказывала чужую, страшную сказку. — Зубкова унесли санитары, он это видел. Прошло несколько дней. Петька стал тихий, но вскрикивал по ночам. Я думала, что это так смерть соседа на него подействовала. Дети ведь очень боятся мертвецов… А потом он подошел ко мне, уткнулся в колени и все рассказал.

Руки ее были беспокойными, она заламывала пальцы.

— Я сначала не поверила. Решила, что выдумывает. А потом… когда мы узнали про смертельную дозу эндолана, я поняла, что все правда. И мне стало так страшно, как не было даже под бомбежкой. Я представила все сразу: меня уводят в наручниках, а его — в детдом. Одного. Среди чужих, жестоких мальчишек. Я видела, как на него вешают клеймо убийцы. И все. Это конец. Конец его жизни, конец моей.

Она подняла на Никитина безумный взгляд.

— Я сказала ему, чтобы он молчал. Строго-настрого. Запретила ему даже думать об этом. Сказала, что если он кому-то расскажет, злой дядя заберет его у меня навсегда. Он испугался. И замолчал.

Зина говорила, а Никитин внимательно слушал, с каждым словом все сильнее осознавая катастрофичность их общего положения — Вари, Зины, Петьки и его лично.

Вдруг дверь кухни скрипнула, и на пороге, как привидение, появилась Варя. Как она зашла в квартиру, никто не услышал, так как Никитин оставил ее приоткрытой. Варя стояла в мокром светлом плаще, часто и глубоко дышала, переводила тревожный взгляд то на мужа, то на Зину. Конечно, она поняла, о чем они говорили. Поняла, что Зина призналась во всем. И уже не было никакого резона лгать, изворачиваться, сочинять какие-то небылицы. Наконец она глубоко вздохнула, плечи ее опустились, она стала медленно расстегивать пуговицы.

— Помоги мне, — тихо попросила она Аркадия, и он решил, что она просит помочь ей снять мокрый плащ, что он тотчас и сделал.

Затем Варя с какой-то обреченной решимостью прошла к столу, на котором стояла начатая бутылка водки, оставшаяся еще с тех времен, когда они жили здесь с Аркадием. Нашла граненый стакан. Налила себе до половины. И одним глотком, не морщась, выпила. Поставила пустой стакан на стол, и звук этот прозвучал неестественно громко.

— В тот вечер, когда мы с тобой поругались, — произнесла Варя, глядя не на Никитина, а на серое окно. — Когда ты упрекнул меня, что я целовалась с Осокиным, я пошла к Зине. Узнать, кого на самом деле видел Петя…

Она на мгновение замолчала, собираясь с мыслями.

— А Зина, — Варя кивнула на сидевшую рядом заплаканную женщину, — просто вцепилась в меня…

— Я поняла, что это мой единственный шанс! — вдруг воскликнула Зина, словно боясь, что Варя не все расскажет, что упустит самое главное. — Я была не в себе от страха. И поняла, что Варя… что ее муж… что только вы можете помочь нам!

— Зина упала на колени, умоляла, — дополняла Варя, по-прежнему глядя в окно. — И рассказала мне все. Про таблетки. Про Петю…

Варя повернулась к Никитину. В ее глазах была горечь отчаянья.

— А что я? Я была в ссоре с тобой. И еще напугана твоим отношением ко всем этим людям, к этой коммуналке. А когда увидела Зину, то поняла… весь ее материнский ужас. И он был таким настоящим… таким понятным. Я,