Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

class="p1">Он шел куда глаза глядят, полностью поглощенный этими новыми вопросами. Он был сильным человеком, который прошел войну, который не раз смотрел в лицо смерти. Но сейчас Никитин умирал. Умирал от любви к женщине, которая только что взорвала его сердце.

Глава 44

Молчание сочувствующих

Он не спал, а словно провалился в тяжелое, липкое забытье, из которого его выдергивал каждый шорох в коридоре, каждый скрип половиц. Он лежал на диване у себя в комнате не раздеваясь, и пустота комнаты давила на него, высасывая остатки сил. Дело о пропавшем мальчике передали другому. Убийца Зубкова не найден. Семья разрушена. Он стал никем. Просто постояльцем в ненавистной коммуналке, беспомощным зрителем чужого горя.

Робкий, неуверенный стук в дверь заставил его открыть глаза. Он не ответил. Стук повторился, настойчивее.

— Аркадий Петрович… — раздался приглушенный голос Коркина. — Выйдите на кухню, пожалуйста. Тут разговор есть. Короткий.

Никитин с усилием поднялся. Ноги были чугунными. Он ничего не хотел. Ни разговоров, ни людей. Но какая-то необычная, почтительная интонация Коркина заставила его повернуть ключ.

Кухня была заполнена жильцами. Шестеро соседей — все, кроме Зины, — были здесь. Стояли и сидели вокруг стола, молчаливые, серьезные, и это было так непривычно, будто произошло что-то из ряда вон выходящее.

Никитин остановился у порога, не понимая, чего от него хотят.

Первой нарушила тишину Капитолина. Она шагнула к нему и протянула старый, пожелтевший почтовый конверт. Пухлый, тяжелый.

— Вот, Аркадий Петрович, — сказала она тихо. Ее голос, обычно резкий и властный, прозвучал на удивление мягко. — Мы тут… Ну, все, кроме Зины… мы посовещались и решили… Скинулись кто сколько мог.

— А Зины с утра нет, — подсказал Борис Ефимович. — Ищет, должно быть…

Никитин машинально взял конверт. Внутри шуршали купюры. Он открыл его. Пачка денег. Мятые трешки, пятерки, новенькие червонцы, несколько крупных купюр. Он поднял на соседей недоуменный взгляд.

— Три тысячи сто пятьдесят рублей, — уточнила Капитолина. И добавила, видя его недоумение: — На поиски Петьки.

У Никитина сдавило горло. Три тысячи. Для этих людей, считавших каждую копейку, живущих от зарплаты до зарплаты, от пенсии до пенсии это была не просто сумма. Это были сбережения, отложенные на черный день. Это были новые валенки, которые кто-то не купит. Это было пальто, которое кто-то уже не сможет себе позволить. И вот для всех этот черный день настал. И они вытряхнули все, что у них было, ради чужого, по сути, ребенка. Ради Зинки, которую они еще неделю назад готовы были съесть живьем.

Впервые за много дней Никитин почувствовал, что лед внутри его души стал таять.

— Эти деньги мы предлагаем вот как потратить, — подала голос Сима, делая шаг вперед. Ее хитрая мягкость и покорность куда-то исчезли, она говорила негромко, но делово. — Нанять машинисток. В конторах девочки напечатают хоть сто, хоть тысячу объявлений. А потом… — она перевела дыхание, — нанять несколько такси. И всем вместе разъехаться по городу. Обклеивать столбы, остановки, входы в метро. Чтобы весь город про Петю узнал!

Она посмотрела на Никитина с прежней нежностью, но уже без лукавства.

— И еще. Ты же знаешь, я на коммутаторе работаю. Я могу связаться со своими девочками. Сначала по Москве, по всем районным узлам, а потом и по Подмосковью — Серпухов, Коломна, Подольск… Я им продиктую Петины приметы. Мы ж, телефонистки, болтливые, у каждой сотни знакомых. Может, кто что слышал на своем конце провода, может, кто видел похожего мальчика на станции или на рынке.

— Гражданин начальник, — вступил Борис Ефимович, обращаясь к Никитину почти как к товарищу по работе. — И у меня есть мысль. Официальные каналы — это хорошо. Но у меня остались кое-какие связи в ВОХРе, в охране железнодорожных грузов. Люди ушлые, всё видят, всё слышат. Я могу им позвонить, попрошу, чтобы своим стрелкам, обходчикам, машинистам дали установку — приглядываться. Иногда на каком-нибудь товарном дворе можно узнать больше, чем в кабинете.

Даже Валик Осокин, до этого прятавшийся за спиной Коркина, шагнул вперед. Он говорил смущенно, почти стыдливо, не поднимая глаз, но в его голосе сейчас не было привычной фальши.

— У меня… У меня есть выходы на тех, кого вы никогда не допросите, — пробормотал он. — На скупщиков на Тишинке, на рыночную шпану. Эти люди видят всё, особенно если за ребенком следят… или что похуже. Я могу пустить слух по своим каналам. Тихо, без шума. Скажу, что за информацию о мальчонке хорошо отблагодарят. Иногда, знаете, за бутылку водки можно такую новость купить, за которую вы бы полжизни отдали. Информация — тоже товар.

— Аркадий Петрович! — суетливо и подобострастно вмешался Залесский, протискиваясь вперед и протягивая ему несколько аккуратно исписанных листов. — Я прошу прощения, я анализировал всю ночь. Я взял карту трамвайных маршрутов номер семь и двенадцать и нанес на нее все детские учреждения в радиусе пятисот метров от каждой остановки. Детские дома, спецприемники, больницы… Возможно, это наивно, но если похититель хотел спрятать ребенка, он мог выбрать одно из этих мест. Вот список адресов.

Клава, стоявшая у двери, громко хмыкнула.

— Умники. Я вот что думаю. Чердаки-то и подвалы вы смотрели, а кто замки-то проверял? У нас в трех домах на районе подвалы хоть и на замках, а доски сзади выломаны, там пацанва вечно лазает. И на чердаке в соседнем подъезде окно на крышу выбито. Если мальчонку где и спрятали близко, то только там. Пошли, я тебе сама все лазы покажу, я их лучше любого участкового знаю!

Никитин слушал этих людей, переводя взгляд с одного лица на другое, и не верил своим ушам. Эти вечные враги, готовые перегрызть друг другу глотки из-за лишней минуты у плиты, из-за неосторожного слова, — сейчас они стояли плечом к плечу, и каждый предлагал то единственное, что у него было и что он мог сделать: Сима — свои связи, Коркин — свой авторитет, Осокин — свое знание дна, Залесский — свой ум, Клава и Капитолина — свое доскональное знание района. Общая беда не просто сплотила их. Она сделала их лучше. Она оживила их окаменевшие души, и в этой убогой, прокуренной кухне вдруг стало тепло и уютно.

Никитин опустил голову, глядя на тяжелый конверт в своих руках. Он не мог говорить.

— Спасибо, — наконец выдавил он, и голос его был глухим и севшим. — Спасибо вам всем.

Он поднял глаза.

— Только… только это дело я больше не веду. Меня отстранили.

Наступила тишина. Оглушительная. На лицах жильцов было недоумение, возмущение, растерянность.

— Как…