Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

Он почувствовал себя последним подонком. Он — сытый, здоровый мужик, следователь — строит чудовищные теории, пока эта женщина буквально умирает на его глазах. Гнать эти мысли поганой метлой! Это просто совпадение. Нервы. Она курила, потому что ей было плохо. Все очень просто.

Он встал, чтобы уйти.

— Я пойду, Зина. Если что-то вспомните…

Он вышел из кухни, не сказав больше ни слова. Ее горе было настоящим. Слезы были настоящими. Но что, если причина этого горя была совсем не та, о которой все думали?

«Мне надо выспаться, — подумал Никитин. — Или напиться».

Глава 43

Граната у сердца

Варя жила в его холодной постели. Она смотрела на него с холодного угла, где стояла кроватка Машеньки. Никитин лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. И эта пустота была заполнена до краев.

Он вспоминал Ялту. Не просто Ялту, а то единственное, безмятежное лето. Он вспоминал, как они сидели на теплых, нагретых за день камнях, и Варя стирала соленые капли с его плеч. Он чувствовал на губах этот забытый вкус соли и счастья. Вспоминал, как она засыпала у него на плече под шум прибоя, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее, и сидел так, вдыхая запах ее кожи, впитавшей солнечные лучи.

Ялта. Два года назад. Солнце, белое, слепящее, и Варя, смеющаяся, щурясь от света. Ее волосы, выгоревшие, пахнущие солью и травами. Он помнил, как она, запыхавшись, вбегала в прохладную воду, и как он смотрел на нее с берега, и в груди колыхалось такое простое и ясное счастье, что хотелось плакать. Он помнил вкус перезрелых, теплых от солнца абрикосов, которые они покупали у старухи на набережной.

Он вспоминал Машеньку. Ее крошечные цепкие пальчики, которые хватали его за нос. Ее смешное, сосредоточенное сопение, когда она пыталась дотянуться до его кожаной портупеи. Помнил, как она спала у него на груди, тонко посапывая, и ее легкий вес, ее тепло были самой надежной и важной вещью во всем мире. Он вспоминал ее запах, сладковатый, молочный, и то, как она, просыпаясь, находила его лицо и трогала его щеку своей мягкой ладошкой.

Ночи были самыми страшными. Днем расследование, допросы, беготня по инстанциям — все это создавало иллюзию действия, заглушало боль тупой, механической усталостью. Но ночью, в промозглой тишине пустой комнаты, на холодной постели, где еще, казалось, сохранился призрак тепла Вари, на него наваливалась невыносимая тоска.

Эти воспоминания не были спасением. Они были пыткой.

Он вставал, ходил по комнате из угла в угол, как зверь в клетке. Он курил, глядя в матовый квадрат окна, и думал о ней. Он больше не злился. Злость прошла, оставив после себя только ноющую, бесконечную жалость. Она же слабая. Безвольная, внушаемая. Она всегда плыла по течению. Ей нужен был кто-то сильный рядом. Он всегда был этой силой. Это он утащил ее в эту проклятую коммуналку, в этот ад. Это он, со своей работой, со своей одержимостью, толкнул ее на этот шаг. Она просто испугалась. Сломалась. Ей нужна его помощь. Его защита. Никто, кроме него, не вытащит ее. Никто не поймет и не простит.

Это чувство собственнической, отчаянной нежности было невыносимым. Он больше не мог жить без нее.

Аркадий оделся. Парадный китель с орденами. Накинул пальто на плечи и вышел в серую, дождливую Москву. Ноги сами несли его по пустынным улицам, к тому единственному месту, где он мог ее увидеть.

* * *

Детская библиотека на улице Кирова была другим миром. Тихим, теплым, пахнущим старой бумагой, клеем и детством. Миром, где самой большой трагедией была порванная страница, а самым страшным преступлением — невовремя сданная книга. Никитин вошел, чувствуя себя здесь чужим, грубым, принесшим с собой с улицы запах сырости и тревоги.

Он увидел Варю у окна, за столом, заваленным формулярами. Она что-то писала, склонив голову, и свет освещал ее волосы, знакомую линию шеи, нежный подбородок, впалые щечки. У него перехватило дыхание.

Она подняла глаза, и Никитину показалось, что жену что-то испугало.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она так тихо, что он едва расслышал.

— Я хотел… поговорить, — сказал он, подходя ближе. — Увидеть Машеньку. Варя, я так больше не могу.

Он пытался наладить мосты.

— Позволь мне приехать к вам. Всего на час. Я только посмотрю на дочь и уйду.

Варя долго молчала, делая вид, что внимательно сортирует формуляры. Но Никитин видел: она напряженно думает над его словами.

— Я же просила, — мягко и ласково попросила она. Несколько детей, сидевших за столиками, обернулись. Варя понизила голос. — Аркадий, я просила тебя не приходить. Машенька только-только успокоилась после переезда. Она почти перестала плакать по ночам. Не надо ее травмировать твоим появлением. Пожалуйста…

Эта странная просьба, запрещающая отцу встречаться с дочерью, показалась ему дикой, чрезмерной. Он не был монстром. Он был ее отцом. Но этот запрет был похож на попытку запереть дверь, за которой скрывается что-то тайное. И ревность, та самая, которую он давил в себе со дня концерта Утесова, которую он пытался похоронить под грузом расследования, вспыхнула с новой силой. Он увидел в ее просьбе только одну, самую очевидную и болезненную причину.

Он посмотрел на жену в упор, на ее ослабевшие губы, на мольбу в глазах. И, не сдержавшись, задал вопрос, который каждый мужчина хранит у сердца как гранату.

— У тебя кто-то появился?

Она вздрогнула, будто он ударил ее. Секунду она молча смотрела ему в глаза. В ее взгляде было все: отчаяние, вызов и… любовь. И потом, после паузы, которая показалась ему вечностью, Варя тихо, но отчетливо ответила:

— Да.

Это слово не просто прозвучало — оно вырвало у гранаты кольцо…

Все. Это точка невозврата.

Он смотрел на жену и не узнавал ее. Расследование смерти Зубкова, Коркин, Капитолина, Сима, Петя, Зина, пепел на подоконнике, — все это мгновенно ухнуло в пропасть, стало неважным, мелким, чужим. Вся его профессиональная интуиция, вся его способность строить логические цепи — все это было стерто, выжжено дотла оглушительной сердечной болью.

Не говоря больше ни слова, он развернулся и пошел к выходу. Библиотека осталась за спиной, тихий, уютный мир, в котором только что рухнул его собственный. Он вышел на улицу. Город шумел, люди жили, машины мчались по улицам. Но для него все это было лишь картонной декорацией.

Кто он?

Когда он появился?

Где они встречаются?

Почему Варя, его родная, любимая Варя, так поступила?