Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

Она зашлась в сухом, лающем кашле, который перешел в рыдания. Снова села на табурет и уронила голову на стол. А Никитин сидел напротив, оглушенный не ее криком, а той простой и ужасающей правдой, которая только что прозвучала.

Он вышел из кухни, оставив ее наедине с ее горем и своей правотой.

* * *

Он сидел на диване в своей пустой, холодной комнате с пустым стаканом в руке.

Возникло первое, фундаментальное противоречие. Нестыковка, которая рушила все.

Факт номер один. Физические улики. Две служебные собаки, лучшие в Москве, четко и неопровержимо показали маршрут: от кровати до остановки. Их след оборвался там, где останавливается трамвай. Это — доказательство. Железное.

Факт номер два. Свидетельские показания. Старуха в сквере видела женщину и мальчика именно на остановке. И добавила ключевую деталь: мальчик шел спокойно.

Факт номер три. Психологический портрет. Мать, которая знает своего ребенка лучше кого бы то ни было на свете, клянется, что он бы не пошел спокойно. Он бы кричал. Он бы сопротивлялся.

И эти три факта не могли существовать в одной реальности. Они взаимоисключали друг друга. Если права мать — а ее ярость была слишком подлинной, чтобы быть ложью, — то мальчик не мог идти с незнакомкой.

Вывод был один, единственный и чудовищный в своей простоте. Женщина, которая его увела, не была для него незнакомой. Петя хорошо знал ее. Доверял ей. И, возможно, даже был рад ее видеть.

Он сел за стол и взял чистый лист бумаги. Начал перебирать круг знакомых. Тех, кому мог доверять пятилетний мальчик.

Соседки?

Капитолина. Алиби. Утром ее видели во дворе десятки жильцов из дома напротив. Отпадает.

Клава. Алиби. Мыла лестницу, мимо нее прошли не меньше десяти человек, идущих на работу. Отпадает.

Сима. Она была все утро с ним. Алиби, которое он же готов подтвердить. Отпадает.

Он отложил ручку. Это был не просто тупик. Это была стена. Все женщины, которых Петя знал и с которыми мог бы уйти, в момент его исчезновения находились в коммуналке или рядом с ней.

Никитин откинулся на спинку стула. Он нашел ответ, который делал загадку еще более неразрешимой. Он понял как это произошло. Но он совершенно не понимал — кто.

Он взял телефонную книгу, нашел номер Зининой сестры, живущей в Сокольниках. Потом — адрес ее старой подруги, с которой она работала на фабрике. И приготовился методично, без всякой надежды, отрабатывать эту версию. Отрабатывать пустоту. Потому что чувствовал — ответ не там. Ответ где-то рядом. За стенкой. И от этого было еще страшнее.

Глава 42

Выспаться или напиться?

Жизнь продолжалась. Упорно, бессмысленно, вопреки всему. Никитин вышел из сырой, пахнущей ржавчиной и плесенью душевой, растирая шею жестким полотенцем. В коридоре он столкнулся с Симой. Закутанная в серую кофту, она не сказала ни слова, лишь молча кивнула в сторону кухни, и в этом простом жесте можно было угадать злорадство. «Твоя головная боль там», — говорил ее молчаливый кивок.

Зина сидела на кухне одна. За эти дни она, казалось, усохла, стала меньше, будто горе вытянуло из нее все соки. Перед ней стояла кружка, но она к ней не притрагивалась. Никитин сел напротив, закурил.

Он снова начал свой допрос. Мягко, вкрадчиво, как хирург, который боится причинить лишнюю боль, но должен резать. Он спрашивал о родственниках. О тетках, о сестрах мужа, о тех, с кем Зина не общалась годами, но кого мог знать и помнить Петька. Она отвечала односложно, безразлично. «Давно не виделись». «Не знаю, где живут». «Поссорились». Каждое имя, каждая фамилия, перечисленная ею, была нещадно вычеркнута из списка подозреваемых. Он спрашивал о подругах, о соседках по старой квартире, о коллегах по работе. Он пытался найти хоть кого-то, кто гипотетически мог бы быть той самой «женщиной в светлом плаще». Но никто не подходил на эту роль даже близко.

Это был очередной бесполезный разговор, очередной круг бессмысленных вопросов и ответов. Зина была раздавлена горем. Она не спала, почти не ела, ее глаза были воспалены, иссушены слезами, которых уже не осталось. Временами она начинала молиться, шепча что-то в платок, и ее страдания выглядели настолько подлинными, что Никитину становилось не по себе.

Он докурил папиросу, задумался, глядя на тлеющий огонек. Привычным движением он стряхнул пепел, но промахнулся мимо консервной банки, служившей пепельницей. Серый, легкий пепел упал на темную ткань его брюк. Никитин рассеянно сдул его.

И в этот самый момент, глядя на серую пыль на своих коленях, он замер.

В его мозгу, как вспышка, возникла картина. Яркая, отчетливая до мельчайших деталей. Та ночь. Когда он, вернувшись из управления, зашел в комнату Зины. Она сидела на полу, раскачиваясь и беззвучно плача. А подоконник под приоткрытой форточкой был засыпан пеплом. Не от одной папиросы. И даже не от двух.

Тогда он не придал этому значения. Мало ли, нервничает женщина. Но сейчас, глядя на пепел на своих брюках, он вдруг увидел эту картину совсем другими глазами.

Она стояла и курила у окна не пять минут. И не десять. Она стояла там час. А может, и два. Стояла, курила и смотрела на темный двор.

Он мысленно представил ее комнату. Окно как раз выходило во двор, прямо на арку и вход в подъезд.

Она не просто курила. Она следила. Она ждала.

Кого она ждала?

Может быть, Петю? Пятилетнего ребенка ночью, в дождь и холод? Нет, она ждала кого-то другого, взрослого, кто должен был прийти. Она ждала… его. Никитина.

Зачем? Зачем ей было стоять у окна и ждать его возвращения? Он и так ходил к ней по десять раз на дню.

И ответ пришел сам собой, простой и тревожный. Чтобы знать точно, в какую минуту он войдет в подъезд. Чтобы он не застал ее врасплох. Чтобы успеть.

Успеть что?

Успеть отойти от окна. Успеть занять нужную позицию. Успеть сменить роль хладнокровного наблюдателя на роль убитой горем матери. Переместиться от подоконника на пол, обхватить колени и начать раскачиваться, изображая приступ отчаяния.

Мысль была настолько чудовищной, что он на секунду зажмурился. Нет. Этого не может быть. Он снова посмотрел на Зину. Она сидела все так же, ссутулившись, глядя в пустоту. Ее плечи дрожали. Она тихо и без слез плакала. Ее горе было таким настоящим, таким осязаемым. Ее бледное, опухшее лицо, ее безжизненный голос — все кричало о невыносимой