Читать книгу - "Тени южной ночи - Татьяна Витальевна Устинова"

намеревалась не то чтоб выходить — выбегать и мчаться, не оглядываясь!..

— Вы привезли меня сюда после пикника? Я была без сознания?

— Ты была изумительно страстной, киска. Ты совершенно меня измотала своими ласками.

— Если вы будете продолжать нести ахинею, я кину в вас кофейником, — мрачно пообещала Маня. — Что вы мне подсыпали и куда? В воду? В шашлык?

— Милая, ничего я не подсыпал, ты и так вся пылала!.. Я понял, как только тебя увидел, что ты будешь изумительна в постели!.. А ты так долго водила меня на длинном поводке.

…На самом деле положение так себе. Разумеется, никакой «ночи любви» не было. Маня давно вышла из подросткового возраста и умела определить признаки, сопутствующие такой «ночи»! Но что задумал этот человек? Держать ее голой в постели?

Зачем?! Зачем?!

А что, если он… ненормальный? Насильник и убийца?! И вот-вот примется резать ее ножом и сдирать кожу?!

Первая волна паники накатила и оглушила ее. Стали мокрыми ладони и застучало в висках.

— Что вам от меня нужно? — повторила она.

— Ничего, — он развел руками прямо над своими причиндалами. Маня очень старалась смотреть только ему в лицо. — Это тебе была нужна ласка и внимание, киска. Я все тебе дал.

— Верните мне одежду и очки.

— Зачем? Мы ведь на самом деле никуда не пойдем, правда?

— За похищение людей в тюрьму сажают.

— Да что ты выдумываешь, глупышка? Никто тебя не похищал! Мы уехали с пикника, все это видели, ты не могла от меня оторваться!.. Или пикник ты тоже не помнишь?..

Вторая волна ударила под дых, остановила дыхание.

…Давным-давно в Тунисе — денег хватило только на Тунис — Маню обожгла медуза. Да так, что кожа потом сходила несколько месяцев! И до сих пор на месте ожога виделись тонкие белые линии, следы щупальцев. Тогда мгновенная и почти нестерпимая боль также остановила дыхание, почти лишила сознания. Маня захлебнулась бы, наверное, если бы ее не вытащил какой-то веселый здоровяк, на глазах у которого она ушла под воду. И когда он вытащил, она не могла дышать, хватала ртом воздух, цеплялась за спасителя и ничего не соображала.

И сейчас на короткое время она почти перестала соображать от страха.

— Нам было так хорошо, киска. И тебе все казалось по приколу! Ты смеялась с моих шуток, мы реально веселились, ну, пока ты не начала меня раздевать. Кофе остыло! Налить? Или водички? Ты любишь с газиками?

…Очень хочется пить, но неизвестно, что выйдет из стакана воды, раз уж подобный кошмар получился из бокала шампанского! Мало ли что туда подсыпано!

Нет, пить она не станет.

Волоча простыню, Маня отошла подальше и села в кресло у стены.

— Вадим, — начала она голосом писательницы Покровской. — Объясните толком, что вам от меня нужно. Про ночь любви не упоминайте, это… это… голимое вранье. Итак?

Он усмехнулся:

— Давай отложим все разговоры, киска. Ну, хотя бы до завтра. А лучше, — тут он зевнул, — до выходных. Ты меня реально вымотала! Я и подумать не мог о таком. А все, знаешь, из-за твоей дебильной стрижки, зачем ты такую носишь? Специально, чтобы мужики на тебя не западали?

Маня тихонько завыла сквозь стиснутые зубы.

Вадим засмеялся.

— Да не переживай ты так, киса! Или чего? Мама заругает? Папа ремня даст?

…Майор Раневский должен, просто обязан сообразить, что с ней случилась беда. Наверняка он утром звонил ей или справлялся на ресепшене, и ему должны были сказать, что Маня не ночевала в отеле, и собака осталась в номере.

Там же еще Волька! Он совсем один и не накормлен! От страха и голода, пес, должно быть, уже с ума сошел.

— Отпустите меня, — мрачно попросила Маня. — Я покормлю собаку и вернусь. Вы же знаете, у меня собака!..

— Да ничего с ней не будет! Я позвоню, и ее привезут.

— Отпустите, или я стану кричать!

— Да сколько угодно, киса. — Вадим налил себе кофе, глотнул и поморщился, видно, и впрямь остыл. — Мы в горах!..

…Только что он сказал, что ее страстные стоны чуть не разбудили всю улицу. Что именно вранье — горы или улица?

— Если вы скажете, что вам от меня нужно, мы сэкономим время, — продолжала она, стараясь как можно дольше это самое время… тянуть. — Выкуп?

Он покатился со смеху, подошел, — Маня вскочила и заметалась, — поймал ее, прижал и стал осыпать поцелуями и мять.

Она молча бешено боролась. Он выламывал ей руки, наваливался всем весом.

Боли она не чувствовала.

Скоро он понял, что так с ней не сладить, и стал душить. Маня захрипела, с ужасом понимая, что свет меркнет и тело перестает слушаться.

Еще чуть-чуть, и все, Мани Поливановой больше не будет. Возможно, останется другой человек, немного на нее похожий, но прежнюю Маню сейчас убьют.

Вместе с ней погибнет целый мир, и княжны Васильчиковой, и Мишеля Лермата не станет тоже.

И не будет никогда.

Она все еще сопротивлялась, когда ее куда-то поволокли, и волокли, кажется, довольно долго.

А может, одно мгновение.

А потом на голову обрушился благодатный поток ледяной вкусной сладкой воды. Вода попадала в рот, Маня глотала, понимая только одно — горло свободно, и она может дышать и пить.

Она стала подставлять голову под струю воды, и особенно истерзанную шею, и вдруг все закончилось.

Она открыла глаза.

Над ней стоял майор Раневский с садовой лейкой в руках.

— Ты меня поливал? — выговорила Маня нечеловеческим голосом.

Он спросил:

— Еще?..

Маня кивнула, и он куда-то пропал.

Его исчезновение было так страшно, что она захрипела, завыла, потянулась за ним, упала, стала подниматься, но тут же вновь оказалась в кресле — он поднял ее и посадил, — и вода опять полилась.

Маня пила, пила, отрывалась, вновь подставляла лицо, опять пила. Вода катилась по спине, по рукам, капала с волос и пальцев.

Раневский аккуратно поставил лейку на стеклянный столик — с него посыпались чашки и бокалы, — скинул с Мани насквозь мокрую простыню и прикрыл сухим полотенцем.

Тут только она сообразила, что все закончилось.

Все закончилось, и она жива.

Все еще жива и все еще она!..

— Ты сейчас только ничего не спрашивай, — предупредил Раневский скороговоркой. — Я найду одежду, и мы поедем.

— Дима, а что случи…?

Он прикрикнул:

— Тиха!..

И она больше не спрашивала.

Он принес ее сарафан и белье, держа телефон плечом возле уха. Знаками велел ей вытереться и одеться, а сам отошел подальше, чтобы не смотреть.

Только разок обернулся и спросил, показав на кучу одежды:

— Сама