Читать книгу - "Тени южной ночи - Татьяна Витальевна Устинова"

…Самое правильное сейчас — сделать вид, что ничего не произошло.

Он не говорил, она не слышала.

Все спишется на всякое там эмоциональное потрясение, посттравматический психоз, стокгольмский синдром и… что еще бывает?

Еще бывает раздвоение личности, вот что.

Раздвоившаяся личность Мани — одна в зеркале, другая по эту сторону — никак не могла собраться в единое целое.

…Неужели он просто взял и сказал: я люблю тебя, выходи за меня замуж?!

Нет, нет, он еще сказал — давно и всегда.

И под аркой из роз!.. Жених, поцелуйте невесту!..

Да, но почему он так сказал?.. Он что, на самом деле ее любит?!

Этого не может быть, они едва знакомы, у них за плечами одно общее дело, да и то сто лет назад, и больше ничего! А в Пятигорске они увиделись всего пару дней как!.. Он взрослый мужик, крепко за тридцать, что за внезапная фантазия пришла ему в голову?!

Но тебе же так хотелось, чтобы он увидел то, что видела ты там, во «временном континууме», вступила вторая половина раздвоившейся Маниной личности.

И еще ты гладила его шею и волосы, когда он моментально и до бешенства обозлился из-за почти погубленной собаки! И ты держала у него на голове ледяной блин, чтобы он немного остыл от бешенства!.. И ни слова не возразила, когда проницательный доктор Пушкин стал называть тебя его женой!

…Да разве на тебе можно жениться?.. Вот именно так — под аркой и со словами «Жених, поцелуйте невесту»! Какая из тебя невеста, а из него жених?! Вам обоим скоро на пенсию!.. И вообще — кто в здравом уме и твердой памяти согласится жениться на… писателе?! На женщине, которая думает только о своем, делает только то, что считает нужным?! Которая или занята целыми днями, или целыми днями бездельничает, потому что очень занята, — придумывает, размышляет, фантазирует?.. Алекс так и не собрался на тебе жениться, хотя мы вместе… сколько же мы вместе… много лет!..

Гадкий современный оборот — «в отношениях»!

Маня ненавидела этот оборот всем сердцем не только потому, что истово любила русский язык, а этот язык так устроен, что любая пошлость, вроде этих «отношений» из него выпирает, кособочится, нарывает, как гнойник. Маня ненавидела этот оборот еще и потому, что Алекс так и остался с ней «в отношениях», мать его за ногу, а жениться ему и в голову не приходило!..

…Единственно правильное, что сейчас можно сделать, — выйти из убежища и продолжить разговор как ни в чем не бывало.

Они же просто сидели, ели мороженое и говорили о чем-то. О чем же они говорили?..

А!.. О любви.

Я люблю тебя, Маня. Давно и всегда. Выходи за меня замуж.

Маня по эту сторону зеркала посмотрела на Маню по другую сторону.

Увиденное ей не понравилось.

Маня выключила фен и сунула его в гнездо.

Решено.

Она выйдет, мило улыбнется и спросит его, как он ее нашел. Она ведь где-то потерялась!.. И тот тип, о котором она совершенно позабыла, Вадим, зачем-то приволок ее в свой дом, а потом болтал про какую-то «ночь любви», которой не было, при этом бил и душил!

Как хорошо, что Маня о нем вспомнила!.. С него и нужно начать делать вид, что ничего не произошло.

Она распахнула дверь, увидела Раневского, который стоял посреди комнаты, сунув руки в карманы джинсов, и… кинулась ему на шею.

Он немного пошатнулся, но устоял, обхватил ее и прижал к себе.

Личность воссоединилась.

Раздвоение закончилось.

Маня обнимала его, гладила, трогала уши, шею и щетину на щеках, время от времени отстранялась, чтобы посмотреть в лицо, и опять обнимала, и нюхала ключицу, и терлась о скулу.

Она ничего о нем не знала, за руку держала всего пару раз и сейчас стремилась все возместить, восполнить все пробелы, заполнить все пустоты.

Раневский прижимал ее к себе, в голове у него шумело и содрогалось в груди, и он все никак не верил, что это она, Маня, и она обнимает его — сама! — и трогает, и гладит, и все это почти невозможно терпеть, и очень страшно, что это ошибка и скоро все закончится.

Он взял ее за голову и посмотрел в глаза.

— Это ошибка? — спросил он. — Скоро все закончится?..

— Дима, — сказала она. — Не болтай, пожалуйста.

Они так и стояли посреди комнаты, прижавшись друг к другу, обнимаясь изо всех сил и не решаясь поцеловаться.

— Маня, — шептал он ей в короткие, дивно пахнущие завитки волос, — нам нельзя. Мы не можем. Ты только что из плена. У тебя… горло. Я не могу. Я не должен. Так не бывает.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что люблю тебя.

— А еще?

— Давно. Всегда.

— А еще?

— Выходи за меня.

— Так не бывает.

— Маня, я люблю тебя с тех пор, как в первый раз допрашивал. Я говорить стал как ты. Я прочел все твои книги. Я ни одной программы с тобой не пропустил.

— Так не бывает.

— Я разговариваю с телевизором, когда ты там, внутри. Я всегда вижу, в каком ты настроении. Я прихожу в бешенство, когда у тебя спрашивают: «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?»

— Так не бывает.

— Я увидел тебя здесь и решил, что на этом точка. Я больше не могу ждать годами и придумывать разные предлоги, чтобы тебе позвонить.

— Ты годами придумываешь предлоги?

Он кивнул ей в макушку.

— Ну, ты тупой.

Он опять кивнул.

— А когда ты вдруг звонишь, я голосом идиота задаю тебе идиотские вопросы.

— Ну, точно тупой, — восхитилась Маня.

Она провела ладонями по его предплечьям вверх-вниз, забралась пальцами под рукава футболки и там тоже потрогала, потом переехала к груди и шее.

Раневский стоял как болван, боясь пошевелиться.

— Я и не думала ничего такого, — призналась она, на миг оторвавшись от своих исследований, и посмотрела ему в лицо.

— Еще бы.

— Нет, я иногда думала, почему ты все время на меня орал и злился, но решила, что сильно тебя раздражаю.

— Еще бы!

— А почему ты просто не мог мне позвонить, а выдумывал предлоги? Почему ты не позвонил и не сказал: пойдем в парк кататься на велосипедах?

— Потому что я тебя люблю. Ничего у меня не получится… просто.

— Ты уверен?

Он кивнул и поцеловал ее в лоб целомудренным поцелуем, от которого самому стало тошно.

Так они стояли, и обнимались, и шептались, а потом обоим одновременно стало до такой степени неловко и неудобно, что они отшатнулись