Читать книгу - "Секрет Аладдина - Елена Ивановна Логунова"

оторвала взгляд от смартфона и умильно посмотрела на папулю. — Но здесь это, наверное, невозможно устроить, да, Боренька?

Это была чистой воды манипуляция. Польщенный папуля, разумеется, повелся на нее и заявил:

— Для нас, дорогая, нет ничего невозможного! Во дворе стоит мангал, я уверен, Зяма сможет договориться с Венимамином, чтобы нам разрешили им воспользоваться. А Денис поможет мне с мясом.

Я вопросительно посмотрела на мамулю. Та сначала рассыпалась в похвалах и благодарностях нашим благородным рыцарям, всегда готовым исполнить любой каприз милых дам, а потом тихонько объяснила мне:

— Пока они раскочегарят мангал, приготовят мясо… Мы тем временем без помех займемся письмом. Инжик написал, что он уже готов.

— Инжик?

— Да Ингмар же Юрьевич! Профессор Конецкий!

— Он для нее «Инжик»? Похоже, у них что-то было, — нашептала мне Алка.

— Надеюсь, очень давно, на заре туманной юности, когда они вместе грызли гранит филологии. Иначе конец Конецкому, если папуля узнает.

Папуля тем временем уже вербовал себе помощников. Денис согласился без возражений, а Зяма, хитрюга, увильнул:

— Я договорюсь о мангале, но никак не смогу встать к нему вместе с вами, мне нужно обсудить с Пыжиковым эскизы.

— Работа — это святое! — сказала на это мамуля и добавила, прикрываясь ладошкой, для нас с Трошкиной: — Тоже хороший вариант.

Мы покивали: понимаем, мол. Пусть Зяма не будет прикован к мангалу, как Денис и папуля, но тоже чем-то займется и нам не помешает. Еще и Пыжикова нейтрализует, которого совсем не хотелось посвящать в наш секрет.

Ингмар «Инжик» Юрьевич Конецкий неожиданно оказался очень даже ничего. Я в своем воображении представляла профессора-филолога трогательным и пугливым книжным червячком в огромных очках и оказалась не готова увидеть белобородого викинга со светлыми до прозрачности глазами.

— И не лысый, — огорчилась Трошкина, видимо, болея за папулю. — Зато у Бориса Акимовича цвет лица куда лучше. Этот бледный, как упырь.

— Не говори так, — шикнула я на нее. — Они мамуле нравятся. А «упырь Конецкий» еще и шикарно звучит.

— Молчу, молчу. — Алка затихла.

— Если вы закончили секретничать, может, начнем? — оглянулась на нас мамуля. — Садитесь уже.

Она похлопала по дивану справа и слева от себя, мы заняли предложенные места и поздоровались с профессором на экране ноутбука.

Мне показалось, он рассчитывал на более интимное общение и не обрадовался нашему появлению, но взял себя в руки и постарался не выдать своего разочарования. В конце концов, мамуля же его просила не об онлайн-свидании, а об экспертной консультации.

— Мы готовы, дорогой Ингмар Юрьевич. — Мамуля обворожительно улыбнулась упы… фессору Конецкому.

Тот откашлялся.

— Итак, начнем. Перед нами манускрипт начала ХIХ века, семейная реликвия, датирующаяся 1820 годом — на обороте есть соответствующая поздняя пометка карандашом. Сразу должен оговориться, что мог бы сказать об этом документе гораздо больше, если бы имел возможность изучить его оригинал, а не любительские фотокопии…

— Увы, дорогой Ингмар Юрьевич, нет никакой возможности передать вам оригинал. — Мамуля извиняюще улыбнулась.

— Что ж, буду последователен: сначала о форме, потом о содержании. — Упы… да что ж такое-то! Профессор, конечно, профессор! — надел очки и сразу стал меньше похож на викинга и больше — на книжного червячка. Мы с Трошкиной довольно переглянулись. — Судя по всему, письмо хранилось в конверте, который, я так понимаю, утрачен? — Он наклонил голову, будто собираясь боднуть экран, и поверх очков посмотрел на мамулю.

— Утрачен, безвозвратно утрачен, — сокрушенно подтвердила она.

— Но напоминанием о нем остался след от сургучного крепления на бумаге, — профессор поднял и показал нам распечатку одной из фотографий. — Она, насколько я могу судить по снимкам, плотная, но с легкой шероховатостью, характерной для кавказских канцелярских материалов начала XIX века.

Мы с Алкой снова переглянулись, на этот раз уважительно: а профессор-то действительно спец! Не буду больше называть его упырем.

— Края бумаги неровные, слегка потрепанные от частого перелистывания, есть несколько аккуратных заломов — видно, что ее складывали для хранения в конверте…

— Который безвозвратно утрачен, — повинилась, не дожидаясь повторного упрека, мамуля.

— В верхнем правом углу небольшое пятно, возможно, от вина или воска, — продолжил профессор. — Текст выведен фиолетовыми чернилами, характерными для той эпохи, местами сильно выцветшими. Почерк изящный, с армянской каллиграфической традицией: буквы округлые, с легкими росчерками в заглавных строках. Судя по тому, что в некоторых местах чернила чуть расплылись, можно предположить, что письмо писалось в спешке или при слабом свете.

— Кем писалось?

— Кому писалось? — одновременно спросили мы с Алкой.

Мамуля молча ущипнула нас обеих: правой рукой — меня, левой, судя по писку, Трошкину.

Профессор неуместные вопросы проигнорировал.

— Написано на армянском языке. Уточняю: это классический западноармянский вариант с легкими диалектными оборотами Карабаха. В конце стоит личная печать — красный сургучный оттиск с инициалами, о варианте расшифровки которых я скажу позже. Сначала зачитаю вам текст в моем переводе.

Он снова кашлянул, высоко поднял бумажный лист и зачитал с него текст, стараясь делать это с чувством — вышло с легким драматическим завыванием:

«Дорогой отец, Мелик Саак.

Сегодня утром мой супруг, в знак своей любви и уважения к нашему роду, преподнес мне дивный дар — бриллиант редкой красоты, холодный, как горные вершины, и сияющий, как утренняя звезда. Он назвал его «Буз Шахбиним» — будто сама зима подарила мне свою слезу, превратив ее в алмаз…

Я знаю, что этот дар — не только мне, но и тебе, отец, и всему нашему дому в знак того, что наши сердца отныне связаны не только браком, но и доверием. Пусть этот камень станет символом мира между нашими родами.

Твоя любящая дочь,

Ашхен».

Мы потрясенно молчали.

— По моему мнению, автором письма является Ашхен Мелик-Шахназарян, супруга последнего карабахского хана, а адресатом — ее отец Мелик Саак Шахназарян, представитель знатной фамилии, армянский князь в Карабахе.

— Блестяще, — шумно сглотнув, оценила работу профессора мамуля, поскольку тот выжидательно замолчал. — А как бы вы перевели название бриллианта? Шах… как-то там…

— Буз Шахбиним, — отчетливо проартикулировал профессор. — С учетом исторического контекста Карабаха и стилистики начала XIX века можно предложить несколько вариантов. «Буз» — в азербайджанском/тюркском означает «лед», «Шахбиним» — «моя царица», уважительное обращение к правительнице. Вместе — «ледяная царица», «холодная повелительница»…

— Снежная королева! — воскликнула я.

Профессор поморщился:

— Лучше «Ледяная царица», это звучит поэтично, величественно и по-восточному пышно, тогда как привычное нашему слуху «Снежная королева» отсылает к детской сказке Андерсена, что, несомненно, принижает пафос и отвлекает неуместными ассоциациями.

— Снежная королева, — повторила я, почти не слыша его.

Мысленно я вернулась к недавнему телефонному разговору, в котором уже звучали эти два слова. Выходит, дядя Ахмед