Читать книгу - "Казанский мститель - Евгений Евгеньевич Сухов"

К лесному ремеслу Фрола смолоду пристрастил отец. У Фрола было даже свое ружье — дробовик-двустволка для охоты на мелкого зверя и уток. И стрелять он вскоре научился отменно: запросто юркую белку бил и утку влет.

Год на новом месте прожили вполне счастливо, занятые всяк своим делом и заботами. А их на дню бывало не одна-две, а превеликое множество. На второй же годок Зинаида Архиповна занемогла тяжкой болезнью и, несмотря на лесной воздух и близость к природе, о котором в городе можно только помечтать, стала на глазах слабеть и чахнуть. Дважды возил Кондратий Никифорович супругу в городскую лечебницу — ничего не помогало, а врачи тамошние только руками разводили: ничем, мол, помочь не можем. Вконец посоветовали: авось в Нижнем Новгороде доктора имеются более сведущие или лекарства какие-то новые появились, в палестины наши покуда не дошедшие.

Стал Кондратий Никифорович в Нижний Новгород собираться — а это двести с лишком верст как-никак, — да не поспел. Померла Зинаида Архиповна неслышно и незаметно, как и жила, будто свечечка восковая тихохонько догорела. Погоревали, потужили — плохо без супруги и матери, да что тут поделаешь, нужно жить дальше. Стали жить сын с отцом вдвоем. Оба молчаливые, не склонные к пустословию, бывало, что не всякий день даже несколькими фразами перебрасывались. Каждый из них знал свое дело и работал молчком. Доверяли друг другу, несмотря на то что Фрол по годам еще из отроческого возраста не вырос. А хозяйственных дел у каждого из них на дню, почитай, не менее десятка набиралось. Оно ведь как устроено, когда в усадьбе проживаешь без прислуги и прочей подсобной челяди, работа для рук всякий день завсегда находится: что-то там починить, заколотить гвоздями, подправить да наладить — специально искать и не надобно. Оно все на виду! Да еще хозяйство домашнее по большей части на Фрола свалилось. Приготовить обед или постирать что-то, дров наколоть со щепой для растопки. Времени для мыслей посторонних да для пустопорожних разговоров и вовсе не оставалось.

Единственным развлечением оставалась охота, во время которой Фрол отдыхал всей душой. Даже ежели какой-то час назад валился с ног от усталости, то, взяв в руки ружье, будто бы возвращал себе утраченные силы и мог, позабыв о времени, подолгу бродить в тайге в поисках подходящей дичи.

Кондратий Никифорович тоже испытывал нечто подобное. В город Починки выбирались не чаще одного раза в неделю, а потом и вовсе раза два-три в месяц. Да и чего там делать, в городе-то? Разве мучицы прикупить да сахару. Уж больно там суетно: люди снуют туда-сюда, повозки катятся по мостовым (того и глядишь, под колеса попадешь!). А шум-то какой! Не то что в лесу… И это в заштатном городишке, каковых, посчитай, в России не одна сотня наберется. А каково тогда в уездном, а тем более в губернском городе каждый день проживать? Голова от всей этой суеты кругом пойдет! Бывает, по лесу целый день бродишь, а усталости никакой, а тут с часик походил по всем этим мостовым и тротуарам, послушал этот ор на базарах, и усталость такая набирается, как будто бы две ночи кряду глаз не сомкнул!

Года через два после смерти матери отец привел на кордон молодую пригожую женщину. Звали ее Глафирой Силуяновной. Недели две все было ладно, а на третью она стала показывать перед Фролом свой непростой характер. Мол, она в этом доме такая же хозяйка теперь, как и его отец, и ее наказы обязательны к исполнению немедля, то есть тотчас. Фрол поначалу отмалчивался и старался не встревать с ней в споры. Раз промолчал, два промолчал, на третий огрызнулся и получил хлесткую оплеуху. Тут как раз отец возвращался с лесной делянки и в окно увидел, как Глафира наотмашь ударила Фрола. Кондратий Никифорович вида поначалу не подал, они втроем отужинали, а наутро, покуда Глафира Силуяновна еще спала, собрал ее вещички, вывел из конюшни лошадь, впряг ее в повозку и, когда метившая в мачехи к Фролу женщина вышла из спаленки, пояснил:

— Сам я никогда руки на сына не поднял и никому этого делать не позволю. Вещички я твои все собрал, садись в повозку, отвезу тебя в город. Вот бог, а вот порог…

Сказал это и вышел во двор.

Глафира Силуяновна метнула полный ярости взор на Фрола — а чего тут скажешь? — резко повернулась и вышла из дома. Больше Фрол ее никогда не видел…

Однажды зимой, когда Фролу пошел уже пятнадцатый годок, объявился в их краях медведь-шатун: то ли он жира не накопил за жаркое лето и дождливую осень (вот оттого ему и не спалось); то ли какая-то боль его тревожила, не позволявшая уснуть, а может, и рабочие на лесных заготовках разбудили косолапого лаем собак, стуком топоров да треском падающих стволов. Медведь сам по себе зверь дюже осторожный, невероятно дикий, избегает всякого сообщества, любит хорониться в глубине тайги, в буреломах, куда даже охотнику непросто забраться, и он отнюдь не похож на забавного улыбчивого толстяка-пушистика с поздравительной рождественской открытки. Медведь-шатун, ошалевший от голода и бессонницы, — тот и вовсе лютый зверюга, воспринимавший всякое живое за свою законную добычу. Страха он не ведает: не боится ни людей, ни собак, а при этом еще необычайно хитер и коварен. Без боязни выходит на дорогу, где подкарауливает задержавшегося путника, нередко заходит в деревни, где прямо на привязи поедает собак.

Сначала шатун наведался ночью в лесное село Ужовка. Не хоронясь, по-хозяйски зашел в село и сожрал двух матерых кобелей, которые, кидаясь на него, пытались прогнать косолапого из деревни. Но что такое две собаки для злого голодного зверя, весившего под сорок пудов? Баловство, закуска перед сытным обедом! Затем в поисках еды зверь развалил две сараюшки и задрал корову сельского старосты Ипатия Куравлева, переломив ей ударом лапы хребет.

Два дня после нашествия на деревню было спокойно. Очевидно, зверь переваривал собачьи и коровьи косточки. На третий в селе Ужовка вновь объявился медведь-шатун. Он сожрал еще одну собаку и, выбив дверь, забрался в один из домов на околице села, где развалил печку и загрыз пожилую женщину Марфу Никитичну Разуваеву, которой в прошлую среду стукнул сто один год и у которой если что и побаливало, так это коленки в непогодь. Последнее, что видела и слышала старуха, — так это вытянутую морду зверя с пожелтевшими зубами и небольшими темно-карими колючими глазами да хруст ее собственных костей.

Через день, переварив старушечьи косточки, уже