Читать книгу - "Зловещая мелодия - Эрик Фуасье"

Глава 1

«Татарский лагерь»

В тот май 1832 года весенний Париж выглядел совсем не по-весеннему. Жуткая эпидемия холеры, уже два месяца бушевавшая в столице, опустошила улицы. Страх перед заражением заставлял людей безвылазно сидеть по домам. Состоятельные граждане и вовсе сбежали в свои загородные поместья. Большинство торговых заведений закрылись, а те, что еще работали, устроили строжайший контроль на входе и донимали редких посетителей проверками самочувствия. Дела шли в гору только у изготовителей гробов и саванов. Всеобщую нервозность усугубляли ходившие по городу безумные слухи, один фантастичнее другого, поскольку доподлинно о болезни почти ничего не было известно.

Вся эта ядовитая атмосфера, похоже, ничуть не волновала троих друзей, наслаждавшихся в это воскресенье чудесной послеполуденной погодой на террасе кафе «Пескарик» у пересечения улицы Вивьен с бульваром Монмартр. Двое из них, судя по томным взглядам и по тому, как они то и дело брались за руки под столом, безо всяких сомнений, являли собой влюбленную парочку.

Молодой человек был в ладно скроенной, но поношенной одежде, слегка лоснившейся на сгибах. Бравый вид и воинственно закрученные кверху усы не мешали заметить в его облике что-то мечтательное, мальчишеское. Шелковистые волосы слегка завивались на затылке, в ласковых глазах на пригожем лице время от времени мелькала лукавая искорка – он был из тех неунывающих жизнелюбов, которые мгновенно притягивают к себе симпатию, как магнит железные опилки. В свои двадцать три Самсон Дерош служил посыльным, а попросту мальчишкой на побегушках у стряпчего с улицы Шатле, но мечтал стать знаменитым живописцем. Он восхищался Делакруа, презирал Энгра[3], которого величал не иначе как «старым пижоном», и в досужие часы сотрудничал с журналом «Артист»[4]. В общем, завершая набросанный на скорую руку словесный портрет, можно добавить, что это был приятный юноша, неопытный во всем, довольно ленивый и немного нахальный, но означенные недостатки восполнялись в нем обаянием с примесью озорства.

Его дамой сердца была хорошенькая блондинка лет двадцати с дерзким личиком бунтарки, не менее жизнерадостная и общительная. Однако за ее игривой внешностью скрывался твердый характер. Мари-Рен Гендорф трудилась белошвейкой неподалеку от площади Руаяль и была убежденной сторонницей движения за эмансипацию женщин, которое с приходом к власти Луи-Филиппа[5] распространялось все шире. Поначалу Мари-Рен увлекалась идеями сенсимонистов[6], но порвала с ними в конце прошлого года, когда вожди этого движения, все как один мужчины, начали чинить препоны в продвижении своих сторонниц – женщин – на лидерские позиции. С тех пор Мари-Рен вместе с еще одной подругой из числа активисток, Дезире Вере, самоотверженно посвятила себя новому масштабному прожекту – изданию первой газеты, для которой будут писать только женщины[7].

Третья участница компании за столиком на террасе кафе была постарше, но совсем ненамного. Пикантной брюнетке с восхитительными формами, одухотворенным лицом и огромными золотисто-карими глазами недавно исполнилось двадцать четыре. Она была неотразимо обольстительна, при этом в ее манере держаться не чувствовалось и намека на жеманство, а в каждом жесте угадывалась кипучая энергия. Бывшая актриса с бульвара Преступлений[8] Аглаэ Марсо отныне находила применение своим многочисленным талантам в несколько неожиданной для представительницы слабого пола сфере деятельности. Она стала первой женщиной, официально нанятой в качестве сотрудницы одного из подразделений Префектуры полиции – заведения, надо сказать, весьма в этом плане консервативного. Впрочем, Бюро темных дел, куда она поступила на службу, разительно отличалось от остальных полицейских бригад. Оно было основано два года назад по инициативе тогдашнего префекта полиции специально для раскрытия самых таинственных преступлений, имеющих, на первый взгляд, налет сверхъестественного и бросающих вызов человеческому разуму. Что касается начальника Бюро темных дел, инспектора Валантена Верна, то этого молодого состоятельного денди, получившего прекрасное образование в области естественных наук, уж никак нельзя было назвать ни консерватором, ни конформистом, особенно по сравнению с другими полицейскими его эпохи.

Сейчас две амазонки, нимало не заботясь о рамках, в которые общество вечно норовило загнать таких, как они, беспечно сплетничали и болтали на тему, самую что ни на есть подходящую для столь юных и очаровательных особ, а именно о любви.

– Ну наконец-то! – возликовала белошвейка, ничуть не смущаясь тем, что ее могут услышать за соседними столиками. – Значит, твой Валантен все-таки решился ступить в запретный сад и сорвать цветок, который ты уже отчаялась ему когда-нибудь преподнести![9]

– Да тише ты, бесстыдница! – шикнула на нее Аглаэ, разыграв оскорбленную невинность, хотя ее так распирало от новообретенного счастья, что хотелось поделиться им с целым миром. – О таких вещах не орут на всех углах. Давай лучше поговорим о вас с Самсоном. Вы правда решили отпраздновать помолвку в ближайшее время?

Мари-Рен подтолкнула своего кавалера локтем, и они обменялись заговорщическими взглядами.

– Этот негодник не хотел брать на себя никаких обязательств, пока не найдет работу поприличнее! Но ты же меня знаешь, Аглаэ: я доходчиво объяснила ему, что, если у него жалованье меньше, чем у будущей супруги, в этом нет ничего постыдного. Так или иначе, времена нынче такие, что, когда счастье само стучится в дверь, надобно хватать его и никуда не отпускать. Проклятая холера может наброситься на тебя в любой момент – моргнуть не успеешь, как окажешься на том свете. И кстати, не зря эту болезнь называют «убийцей кавалеров»![10]

– Мы решили собрать всех наших друзей на следующей неделе в кабачке «Пэр-ла-Тюиль», в Батиньоле[11], – сказал Самсон, одарив возлюбленную блаженной улыбкой.

Аглаэ, которую переполняло собственное счастье, не могла не порадоваться и за подругу, тоже нашедшую себе пару. С тех пор как они познакомились, Мари-Рен, вопреки своему стремлению к независимости, а может, и благодаря ему, имела досадную привычку влюбляться направо и налево, крутила романы с каждым подвернувшимся красавчиком. Выходные она проводила в кабаках на парижских заставах, где плясала от зари до зари, забывая обо всем на свете и меняя кавалеров как перчатки. Аглаэ не раз предупреждала ее об опасных последствиях такого фривольного поведения – ведь рано или поздно, при ее склонности очаровываться пустозвонами и краснобаями, Мари-Рен могла попасть в лапы какому-нибудь сутенеру. Поэтому теперь, при известии о скорой помолвке подруги с Самсоном, бывшая актриса вздохнула с облегчением. Возможно, никто бы не назвал этого молодого человека выгодной партией, но он был милым и казался искренне влюбленным в свою прекрасную белошвейку.

– Конечно же, вы тоже приглашены на торжество, ты и твой легендарный Валантен! – добавил Самсон,