Читать книгу - "Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов"

Туманский уже сидел на переднем сиденье, держал дверь приоткрытой, упираясь ногой в утоптанную землю. Взгляд его был собран, как у хирурга перед сложной операцией.

— Илья, у тебя полчаса, — он постучал пальцем по стеклу наручных часов. — Автобус до Лазещины ждать не будет, не опоздай. Хорошенько поговори с этим Малыком. Заставь его рассказать правду.

Воронов поправил лямку сумки на плече.

— Понял, Максим Николаевич.

Максим перевел взгляд на Валю. В его глазах на секунду мелькнуло что-то теплое, почти домашнее, но тут же скрылось за профессиональной броней.

— Ты, Валя, — мой якорь. Остаешься на хозяйстве. Твоя задача — Никифор. Наблюдай. Дыши его воздухом. Ты умеешь видеть то, что другие пропускают. Если произойдет что-то из ряда вон — сразу мне сообщи.

— Почтовыми голубями? — усмехнулась Валя.

— Телеграфируй до востребования! Звони в приемную горисполкома! — Туманский нахмурился, занес вторую ногу в машину. — Хоть костры на сигнальной вышке жги. Связь — на тебе. Я постараюсь обернуться завтра к вечеру. Все, с Богом.

Он захлопнул дверь. «Волга» чихнула, дернулась и покатила по аллее, поднимая за собой шлейф рыжей пыли.

Валя и Илья остались вдвоем. Пыль медленно оседала на придорожную траву.

— Пройдешься со мной? — предложил Илья.

Шли молча.

Вокруг бушевал июнь — сочный, переполненный жизнью, еще не утомленный июльским зноем. Лес, обступивший пыльную дорогу, стоял плотной, темной стеной. После недавних дождей зелень казалась неестественно яркой, почти «химической». Огромные, мшистые лапы елей, напитанные влагой, тяжело нависали над тропой, роняя в густой папоротник редкие холодные капли.

Пахло свежестью до головокружения: сырой землей, разогретой смолой и сладкой, медовой горечью лесных цветов, которые спешили отцвести до настоящей жары. Где-то в недосягаемой вышине, в самых макушках сосен, уже гулял ветер — он шумел тревожно и глухо, словно море в шторм, предрекая скорую непогоду. А внизу, в тенистых низинах, воздух стоял густой и влажный, как в оранжерее.

На остановке, сбитом из почерневших досок грибочке с облупленной синей краской, было пусто.

Илья поставил сумку на скамейку, посмотрел на Валю. Она уже переключилась мыслями на дела, которые спланировала для себя, и выглядела отстраненной.

— Валь, — начал он глухо. — Мы вчера не договорили. Там, на озере…

Она подняла руку, останавливая его. Жест был мягкий, но такой, что спорить не хотелось.

— Не надо, Илюша.

— Почему не надо? У меня этот разговор колом в горле стоит.

— Потому что сейчас не время, — она посмотрела на пустую дорогу, уходящую в лесной тоннель. — И я не знаю, когда оно будет, это время.

— Договорим потом?

Валя горько усмехнулась, глядя сквозь него.

— Потом… Знаешь, мне кажется, мы договорим, только когда наша жизнь закончится. Когда все это закончится.

Из-за поворота, натужно воя, выполз старый «ЛАЗ». Он напоминал уставшего жука — пузатый, пыльный, с мутными стеклами.

— Ну, бывай, — Илья тронул ее за плечо. Коротко, крепко. — Береги себя тут.

Он сделал неуловимое движение вперед, словно собираясь приобнять или поцеловать, но Валя увернулась. Илья запрыгнул на подножку. Двери с шипением закрылись, отсекая его от нее. Автобус фыркнул выхлопом и уполз вдаль, оставив Валю одну.

Она постояла немного, слушая затихающий гул мотора, потом развернулась и побрела обратно в лагерь. Лесная тишина осталась за воротами, лагерь уже проснулся и жил по своему звонкому расписанию. Утро было наполнено какофонией маршей и командами дикторов: с каждой площадки перед жилыми корпусами доносилась энергичная музыка. Где-то заливался баян, где-то хрипел радиоузел, выплескивая бодрые ритмы.

Десятки детей высыпали на зарядку. Белые майки, черные трусики, отмашка тонких загорелых рук — все это двигалось в едином ритме. «Раз-два, три-четыре! Вдох глубокий, руки шире!» — голоса вожатых перекрывали птичий гомон. Эта коллективная, брызжущая здоровьем радость сейчас казалась Вале какой-то ненастоящей, некой яркой ширмой, за которой пряталось что-то темное и липкое.

— Валентина!

Голос был тихим, ровным, но Валя вздрогнула. Она узнала этот тембр.

Никифор стоял у старой березы, прислонившись плечом к стволу. Руки в карманах узких брюк, белая рубашка навыпуск застегнута до последней пуговички, круглые очки в тонкой оправе бликуют на солнце. Длинные волосы закрывают лоб — почти Джон Леннон, если бы не жесткая складка у губ, которой у «битла» никогда не было.

Он выглядел спокойным. Пугающе спокойным для человека, чьи подопечные сбежали из лагеря, а сам он недавно влезал к ней в окно под дождем, как безумный.

Валя остановилась.

— Слушаю вас, Никифор.

Он отделился от дерева, сделал пару шагов к ней. Движения плавные, кошачьи.

— Я хотел извиниться, — произнес он. Голос звучал без заискивания, скорее, как констатация факта. — За тот вечер. Гроза, нервы… Я наговорил лишнего.

Он снял очки, начал протирать их краем рубашки. Глаза у него были серые, холодные, внимательные.

— Вы же понимаете, — продолжил он, надевая очки обратно. — Стресс. Я выпил тогда. Эмоции накрыли. Не знаю, что на меня нашло. Вся эта чушь про то, что мы знакомы… Я всю жизнь прожил здесь. Дальше Карпат не выезжал. Вы — с Москвы. Наши орбиты не могли пересечься.

Он говорил убедительно. Каждое слово было взвешено, отшлифовано и положено на место, как кирпич в стену. Он строил эту стену прямо сейчас, на ее глазах, закрывая ту брешь, через которую в ту грозовую ночь хлестало его отчаяние.

Но Валя заметила деталь. Мелочь. Его левая рука, опущенная вдоль тела, едва заметно подрагивала. А взгляд на секунду метнулся в сторону санчасти, где работала Ирина Ковалык, и тут же вернулся к Вале, став еще холоднее.

Он давал «заднюю». Грамотно, холодно, расчетливо.

Валя усмехнулась. Странно, но неприятия не было. Было понимание.

— Знаете, Никифор… — тихо сказала она.

Он чуть приподнял бровь, ожидая ответа.

— Зря вы так.

— Что зря? — тон его остался ровным, но в глазах мелькнула настороженность.

— Отказываетесь. То, что вы говорили тогда, под грохот грома… — Валя сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Это были, пожалуй, ваши самые лучшие слова за всю жизнь. Единственные настоящие.

Никифор замер. Его лицо осталось непроницаемой маской, но Валя видела, как напряглись желваки на скулах.

— Потому что они шли от сердца, — продолжила она, глядя в его круглые, «ленноновские» очки. — От боли вашей шли. А сейчас…

Она скользнула взглядом по его модной прическе, по тщательно застегнутой рубашке.

— А сейчас вы снова спрятались в свой скворечник. Законопатили щели, задвинули засов. Думаете, вас не видно? Ошибаетесь, Джон.

Она помолчала секунду и добавила, понизив голос почти до шепота:

— Хвост-то все равно торчит.

Она видела, как расширились его зрачки. Удар достиг цели. Не дожидаясь ответа, Валя обошла застывшего старшего вожатого и пошла