Читать книгу - "Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов"

На аллее Валя попыталась разрядить обстановку:

— Предлагаю сходить на озеро. Нам нужно прийти в себя. И я бы выпила вина.

— А я предлагаю сыграть с пацанами в футбол, — отозвался Илья.

Туманский остановился. Повернулся к коллегам. Вид у него был задумчивый, глаза блестели.

— Я не верю, — сказал он. — Ничему и никому не верю. Нам врут. Все врут. И я узнаю, зачем.

Туманский пошел дальше, быстро, решительно.

Валя и Илья продолжали стоять. Молча, не понимая, что делать дальше.

Но они точно знали одно: дело не закончено. Может быть, оно только начиналось.

Глава 22

Улыбка из гипса

Опорный пункт милиции занимал крайнюю комнату в здании сельсовета. Здесь пахло сургучом, дешевыми сигаретами «Прима» и половой тряпкой, которая сохла в углу на ведре, распространяя кислый дух.

Тодеренчук сидел за столом, заваленным папками, и выглядел человеком, выигравшим в лотерею «Спортлото». Галстук был сдвинут набок, верхняя пуговица рубашки болталась на одной нитке. При виде следователя участковый расплылся в улыбке, обнажив ряд крепких желтоватых зубов.

— А, товарищ из Москвы! — гаркнул он, символически привставая. — Заходите, гостем будете. Чай есть, правда, без сахара, зато крепкий, как мои мускулы. Ну что, поздравляю? Волки сыты, овцы целы, а?

Туманский прикрыл за собой обитую дерматином дверь. Шум села сюда не долетал, только муха билась о стекло, пытаясь пробить головой путь на свободу.

— С чем поздравляешь, лейтенант? — Максим отодвинул ногой тяжелый стул и сел напротив. — У нас еще не известна судьба двоих пропавших. Или математика в районе работает иначе?

Тодеренчук хмыкнул, потянулся к пачке сигарет, выудил одну, помял ее в пальцах.

— Математика у нас точная, товарищ следователь. Одного ищем. Одного.

Он сделал театральную паузу, ожидая реакции. Максим молчал, просто смотрел на участкового тем тяжелым, немигающим взглядом, от которого подследственные обычно начинали ерзать.

— Богдан Малык дома, — сдал козырь Тодеренчук. — Полчаса назад телефонистка соединила с Лазещиной. Там, в Карпатах, связь паршивая, трещит все, но местного участкового я услышал хорошо. Он лично к родителям бегал. Пацан там. Пришел грязный, голодный, но живой. Матка плачет, борщ варит, отец ремня всыпал для профилактики.

Туманский потер переносицу. Усталость вдруг навалилась каким— то отупляющим равнодушием.

— А третий, Ваня Костюк?

— А что Костюк? — Тодеренчук чиркнул спичкой, выпустил струю дыма в потолок. — Сирота он. Детдомовский. Куда ему бежать? Только в интернат свой, в Стрый. Я с ними тоже связывался. Ответили, что пока не появлялся, но это дело времени. Где-то на попутках трясется или в стогу отсыпается. Объявится. Главное — криминала нет. Сами ушли.

Максим смотрел на дым, который медленно полз к форточке. Картина складывалась удобная. Гладкая, как бильярдный шар.

— Скажи, лейтенант, — голос Туманского звучал тихо, почти безжизненно. — Ты сам в это веришь? Трое мальчишек ни с того, ни с сего начали вынашивать план побега, готовились… А потом взяли и побежали к родителям? Не проще ли им было написать письма домой? «Заберите меня, мне тут плохо». Зачем такие сложности?

Тодеренчук пренебрежительно махнул рукой, стряхивая пепел прямо на пол.

— Вы, столичные, жизни не знаете. «Написать письмо»… А если батя такой, что за нытье хребет переломит? Или отчим пьющий? У Малыка отец строгий, гуцул старой закалки. Там не пожалуешься. Сбежали — значит, припекло. Или просто детская дурь. Романтика!

Туманский не стал спорить. Он понимал: Тодеренчук сейчас непробиваем. Участковый видит закрытое дело и премию в конце квартала. Разрушать эту иллюзию логикой было бесполезно.

— Хорошо, — сказал Максим, поднимаясь. — Допустим, романтика. Пусть эта версия остается рабочей. Но я проверю все лично.

Тодеренчук слегка напрягся, улыбка его застыла на лице, словно была слеплена из гипса.

— Это как же?

— Мне нужна машина до Львова. Завтра с утра. Я поеду к Чижову. А моему сотруднику, Воронову, организуй билет на автобус до Лазещины. Он навестит Малыка, посмотрит на этого любителя романтики.

Участковый расслабился. Просьба ему понравилась. Отправить столичных ищеек подальше из его села — лучшее, что могло случиться за день.

— Сделаем! — Тодеренчук хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула пепельница. — Председатель колхоза как раз «Волгу» во Львов гонит, запчасти выбивать. Подсажу вас. А билет на автобус — без проблем, на автостанции скажу, посадят на лучший рейс.

— Спасибо, — сухо бросил Туманский.

Он на секунду задержался у двери, глядя на муху. Она перестала биться и теперь просто ползала по стеклу, смирившись с прозрачной преградой.

— Только если Ванька в детдоме не появится через два дня, — добавил он, не оборачиваясь, — лично будешь искать его в лесу, Тодеренчук. А если, не дай бог, его найдут мертвым, твоя «точная математика» станет статьей Уголовного кодекса. Халатность называется.

Он вышел в коридор, оставив участкового наедине с дымом и засохшей улыбкой.

Глава 23

Запах беды

Вечер опускался на озеро вместе с туманом, пахнущим сыростью и ароматом трав и листвы. Вода, еще днем искрившаяся на солнце, теперь напоминала застывший гудрон. Лягушки в камышах надрывались, предчувствуя грозу, и этот непрерывный, многоголосый хор почему-то действовал на нервы успокаивающе.

Валя сидела на поваленном стволе ивы, подтянув колени к подбородку. Ее профиль на фоне темнеющего неба казался вырезанным из бумаги — острый, хрупкий, готовый порваться от неловкого движения.

Илья стоял рядом, прислонившись плечом к шершавой коре сосны. Он не лез с разговорами, просто был рядом. Как коллега, старый друг и опора.

— Знаешь, Илюша, — вдруг сказала она, не поворачивая головы. Голос был тихим, словно она боялась спугнуть лягушек. — Я ведь сегодня звонила во Владивосток. Заказывала переговоры на почте. Хотела Димку услышать.

Илья молчал, только чуть склонил голову, показывая, что слушает.

— Трубку взял мой бывший, — продолжила Валя. Она усмехнулась, и эта усмешка вышла жалостливее слез. — Он плакал. Представляешь? Серж, который никогда даже бровью не повел, когда мне было больно. Ревел в трубку, как нашкодивший первоклассник. Его «новая жизнь» закончилась. Эта… муза его, ради которой он бросил меня и утащил ребенка на край света, собрала чемоданы. Океан ей, видите ли, наскучил. Климат не подошел.

Воронов достал папиросу, покрутил в пальцах, но прикуривать не стал.

— И что теперь?

— Теперь он просит прощения, — Валя провела ладонью по волосам. Темные пряди упали на лицо, скрывая глаза. — Говорит: «Валюша, я был дураком, давай начнем сначала. Приезжай, или я вернусь».

Она резко повернулась к Илье. В сумерках ее лицо казалось бледным пятном, на котором жили только огромные, полные темной воды глаза.

— Он хочет просто стереть эти три года. Как мел с доски. А я не могу,