Читать книгу - "Таежная банда - Валерий Георгиевич Шарапов"

толстый, с небольшой, какой-то удлиненной головой, острым носом и цепляющими неприятными глазами. Сходство с ящерицей напрашивалось очевидное.

Подобрались солдаты с автоматами, мнущиеся напротив, встали в подобие шеренги. Почудилось на миг: передернут сейчас затворы, взовьется над лагерем: «Именем Союза Советских Социалистических…» Но нет уж, кукиш. Это не расстрел, а как бы совсем наоборот… Начальник колонии Павел Ильич Максимов смотрел тяжело, из-под бровей, комкал в руке бумажку. Кряжистый, основательный, убедительный. Лицо у него было серое, с мешками под глазами (прикладывался, не без этого). Глаза по очереди сверлили выстроившихся заключенных, и только на Егора он глянул без злости, даже потеплело в глазах, жалость мелькнула — эх, лучшие уходят…

Павел Ильич молчал, ждал. Еще не все вышли из штабного барака — там получали личные вещи, ставили на вечную память подписи в ведомости. Возникала неопределенная пауза. Сизый и Штопаный ухмылялись, но пока вели себя в рамках дозволенного. Помалкивал Варан, как-то поводил плечами, и создавалось ощущение, что он куда-то торопится. За спинами военных стояли еще четверо — видимо зрители. Или не совсем. Люди с выправкой, но не военные. Чувствовалось что-то родное, забытое. Оперá из Болотнинска — местного райцентра, находящегося в пятнадцати верстах от колонии. Такова уж работа — присутствовать на подобных мероприятиях, мотать на ус, запоминать лица. Разумеется, просмотрели все дела будущих амнистированных. Больше четырех месяцев продолжается в стране амнистия — и поняли уже, что это такое и кого выпускают на волю.

Пристально смотрела женщина, одетая в мужскую одежду, — темноволосая, с миловидным, но смертельно уставшим и обострившимся лицом. Она, как и Павел Ильич, окидывала взглядом присутствующих, задержалась на Егоре, взгляд двинулся дальше. Рядом с ней стоял мужчина лет тридцати восьми — рослый, с волевым, но каким-то невыспавшимся лицом. Видимо, начальник. Личность смутно знакомая — приезжал на зону несколько раз по своим милицейским делам. Общался с офицерами из оперчасти, ходил по баракам, беседовал с заключенными. Этот парень был какой-то рассеянный, взгляд, скользивший по лицам заключенных, задержался на Варане. Последний как-то напрягся.

Обособленно мялись еще двое — рангом пониже. Невысокий крепыш лет тридцати пяти и парнишка, усиленно делающий деловое лицо, — видно, новенький в отделе.

Ну наконец-то! Заскрипела дверь штабного барака, и на крыльцо вывалились еще два упыря. Именно те, кого так не хватало строящему социализм обществу! Скалился Верблюд — в принципе молодой, едва тридцатник разменял, а уже урод. Причем во всех смыслах. Нескладный, длинноногий, на удивление проворный. Он ходил, подпрыгивая, одно плечо было ниже другого, а за спиной, словно вещмешок, торчал горб — небольшой, но досадный. Рожа у парня была соответствующая. Насмехаться над его природными дефектами давно перестали — кулак у уголовника был тяжелый. Рожа у парня просто цвела.

— Явились не запылились, — проворчал Сизый. — Верблюд, вы там че, автографы раздавали?

— Гы-гы! — заржал Верблюд и начал неудержимо кривляться. Праздник же великий, пацаны!

— Встать в строй! — рявкнул Максимов.

Верблюд сделал понимающее лицо: без базара, начальник, — шмыгнул в конец строя. Вальяжно подошел и пристроился с другого края последний член команды «выпускников» — с выразительной кличкой Бармалей. Не сказать, что очень рослый, но крепкий, с пудовыми кулаками, с широкой и даже добродушной рожей. Скалиться Бармалей любил, как и любой порядочный зверь, но мозгов в голове было маловато. Хоть и дурак, а соображал: сила есть, а ум все-таки нужен. Пару лет назад прибился к Варану, был его телохранителем, порученцем (принеси — подай — пошел на…) и неплохо себя чувствовал.

— А ну, замерли, мать вашу… — проворчал Максимов — и шеренга из шести человек почтительно застыла. Людей, как могли, переодели — незачем шокировать тюремными робами добропорядочных граждан. Потертые штаны, облезлые пиджаки, рубашки, драные кепки. Худые вещмешки за спинами, на ногах ботинки, откровенно просящие каши.

— Значит, так, — начал Павел Ильич, разворачивая «верительную грамоту». Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверная петля. — Указ Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии», надеюсь, все выучили. Так чего же я тут буду? К сожалению, вы под него подпадаете… Бурлак Егор Михайлович! — рявкнул он.

— Я, — проворчал Егор.

— Головка от… пистолета, — гоготнул Верблюд и осекся, перехватив уничтожающий взгляд майора.

— А кто-то может и остаться, не так ли? — процедил сквозь зубы Максимов. — Пока не научится хорошим манерам… Косых Аркадий Петрович!

Шеренга молчала.

— Косых!

— О, мать мою… — заволновался Штопаный. — Это я, что ли, в натуре? Забыл уже, как кличут… Здесь я, начальник!

— Бугров Николай Иванович!

— Присутствует, — буркнул Варан.

— Гы-гы! — заржал Верблюд.

— Демченко Игорь Павлович!

— О, а это в натуре я, — встрепенулся Верблюд. — В наличии, Павел Максимович!.. Слушай, гражданин начальник, может, нормальными именами называть будешь? Отвыкли, пойми, с трудом вспоминаем, как нас папка с мамкой нарекли…

— Заткнись, Верблюд, — устало вымолвил Максимов. — Ведь дождешься же, видит бог… Сизов Федор Гаврилович!

— Да здесь я, начальник, — отозвался Сизый, — думал, не приду?

— Вараксин Петр Кузьмич!

Бармалей какое-то время размышлял. Максимов устремил на него неприязненный взгляд, досадливо отмахнулся — ладно уж, не говори ничего. Бармалей так и остался стоять с открытым ртом.

«В отличную компанию попал, — подумал Егор. — И кого за это благодарить?»

— Ладно, поздравлений не дождетесь, — проворчал Максимов. — Валите уж, пока мы добрые. Надеюсь, все знают, как себя вести за воротами? Если что, милости просим обратно, всегда приветим и обогреем. В общем, так, сейчас все дружно выходим за ворота — не разбегаемся, не курить, не орать блатные песни, — садимся в автобус и едем на станцию. С вами будут водитель и сопровождающий. Если узнаю, что вы себя с ними вели непочтительно… в общем, вы меня знаете, из-под земли достану. На станции покупаете билеты и валите отсюда к чертовой матери — чтобы до обеда и духу вашего не осталось! Доберетесь на электричке до Новосибирска, а там дуйте кому куда. Если узнаю, что причинили кому-то из граждан беспокойство… опять же из-под земли достану!.. Ну все, левое плечо вперед — шагом марш!

Неровная колонна двинулась к неохотно разъезжающимся воротам.

— Павел Ильич, а как же слова напутствия и благословения? — изгалялся Верблюд. — А как же «на свободу с чистой совестью»?

— А ты уверен, Верблюд, что она у тебя чистая? — сверлил его глазами Максимов.

Вопрос был риторический. Зэки оживлялись, выбираясь наружу, с жадными взорами озирались. Черная скала теперь висела над самой головой, смотрела укоризненно, с недоверием. Исправительно-трудовую колонию окружали глухие леса. Заведение словно нарочно спрятали подальше от человеческих глаз. За воротами стояли автомобили, в том числе милицейский ГАЗ‑67, отлично зарекомендовавший себя