Читать книгу - "Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин"

Давыдова сняли с должности завхоза. Временно исполняющим обязанности был назначен Женя Арефьев — молодой боксер, сидящий за изнасилование. Он тем же вечером послал свою шестерку Ретунского собрать деньги на фишку — по пачке с носа. Тополев напомнил ему, что договаривались по пять пачек на все. Женя пояснил, что все прежние договоренности отменяются, заново собрал жителей барака и объявил прежние условия игры: блок плюс пачка. Все молчали, вопросов не задавали. Гриша тоже не полез в бой, поразмыслив, что если это никому не надо, то зачем впрягаться одному ему. Психология толпы уже им завладела, тем не менее он отказался сдавать сигареты без объяснения причин.

В субботу утром его переложили на пальму — верхний ярус кровати, а на его месте разместили Рашида — молодого культуриста из Питера. Это было сделано целенаправленно. Во-первых, на нижних шконках отдыхали уважаемые и авторитетные заключенные, и перевод наверх автоматически понижал статус человека и ухудшал отношение остальных к нему. Такое неоправданное действие со стороны активистов отряда не должно было остаться для Григория без внимания и предполагало от него соответствующих поступков. И, во-вторых, по мнению нового завхоза, если вдруг Гриша захочет выяснить отношения, то столкнется с сильным противником. Рашид Пашаев поступил по-человечески: он подошел к Григорию на улице и предупредил о вынужденном переезде, сказав, что это не его инициатива и что если Гриша порешает с завхозом, то он с удовольствием перенесет свои вещи обратно. Дескать, он уважительно относится к Григорию и не хочет ссориться из-за пустяков.

Тополев быстрым шагом настиг начальника отряда, собирающегося уходить на вахту, и поинтересовался, почему его вдруг переложили на менее удобное верхнее место. Тот ответил, что это его распоряжение. Гриша уточнил причину и получил неожиданный ответ:

— Потому что ты балласт: нигде не работаешь, отряду не помогаешь, — заявил Хазиев.

— Вы прекрасно знаете, почему я не работаю! — стараясь сдержаться, несмотря на нахлынувшие на него эмоции, почти выкрикнул Григорий. — А отряду за эти годы я помог материально на много десятков, а то и сотен тысяч рублей. Про нематериальную помощь я вообще промолчу: устанете слушать.

— Ну, а сейчас ты не хочешь сдавать на сто шестую и на ремонты? — спокойно спросил Хазиев, стараясь его успокоить.

— То есть если я сдам деньги на ремонт и сто шестую, то меня переложат обратно и не будут третировать? — уже намного тише и не так раздраженно спросил Тополев.

— Конечно!

— Но это же вымогательство получается? — чуть не засмеявшись, уточнил Григорий.

— Я у вас деньги не вымогал! — испуганно отреагировал Хазиев.

— Именно этим вы сейчас и занимаетесь! Не надо меня трогать — как то говно, и я вонять не буду. Дайте досидеть спокойно до звонка.

— Пойдем, покажешь мне, где ты лежал и куда тебя переложили.

Они зашли в спальное помещение, и Гриша показал, где спал четыре месяца до этого и куда его переложили без согласия. Было понятно, что Хазиев впервые видит его шконку, но тот с невозмутимым видом сказал:

— Вот это ваше новое спальное место, и я как начальник отряда приказываю вам отдыхать здесь.

— Я вас понял. Тогда я оставляю за собой право написать на вас заявление о вымогательстве.

Гриша взял лист бумаги и сгоряча написал заявление на имя Болтнева со всеми подробностями, фамилиями и суммами, а затем передал эту бумагу на вахту дежурному под роспись. Ждать пришлось недолго. Через пять минут Тополева уже вызвали. Когда он выходил из калитки локалки отряда, то столкнулся с Лешей Ермаковым, который возвращался с вахты воодушевленным и немного загадочным.

Алексей был молодым, крепким парнем из новеньких. Он был местным, тамбовским, и так же, как вся молодежь отряда, выступил единым фронтом против беспредела активистов. Вместе с Гришей принимал участие в подготовке того самого рокового для прежнего завхоза собрания, разрабатывал новые правила и бюджет ведения общего хозяйства. В какой-то момент он вдруг отошел от разборок и как будто сдулся, оставив Гришу практически в одиночестве в этой незримой борьбе.

— Не гони волну, Гриша, — тихо попросил его Ермаков.

— Чего? — резко и яростно переспросил Тополев.

— Не торопи события и не подставляйся. Скоро все изменится в лучшую сторону. Поверь мне!

— Я никому не верю! Я сам за себя, потому что за меня никого нет! — с обидой ответил Григорий и пошел дальше, в сторону административного здания.

В кабинете начальника оперчасти его раздели донага, обыскали одежду, снимая все на видеорегистратор. Измаилов вместе с начальником отдела безопасности с таким рвением шмонали Григория, что тот вслух предположил, не хотят ли они ему чего-нибудь подбросить.

— За кого ты меня принимаешь? Ты кого во мне увидел? — обиженно залепетал Ильяс.

— В первую очередь — сотрудника ФСИН и опера. Но если вы не такой, то, значит, мне повезло, и теперь я буду знать, что вы — приличный человек.

— Одевайся! Все чисто! — скомандовал Измаилов.

— А что вы хотели у меня найти? Записывающее устройство в жопе или видеокамеру в левом соске? А может быть, диктофон в одежде? Что?

— Одевайся, я сказал! — со злостью продолжил Ильяс. — Процедура такая.

Затем он дал Грише бланк опроса и попросил написать объяснение по факту вымогательства, засняв на камеру устное и письменное подтверждение случившегося с ним преступления со стороны ответственного сотрудника колонии. Тополев подробно описал свою позицию, по просьбе опера, указав место, время, свидетелей и обвиняемых им лиц.

— Предупреждаю тебя о статье Уголовного кодекса о даче ложных показаний, — сказал Ильяс. — Если не найдешь как минимум двух свидетелей, то я разверну это дело против тебя. Тебе дадут еще как минимум год. Ну, не год, но точно дадут! Показательно, для острастки остальных. Твое заявление точно пойдет в следственный комитет, поэтому готовься к новому сроку. А пока, возможно, придется тебя в ШИЗО сажать. Иди в коридор.

Тополев вышел и пошел в сторону вахты, но Измаилов его окликнул и вернул обратно в кабинет.

— Стой пока здесь. Я дочитаю твое объяснение.

Изучив весть текст до конца, он посмотрел на Григория с укором и отправил в отряд.

Восьмой уже гудел, как улей. Все были в курсе случившегося, и по бараку носились сдвоенные чувства страха и уважения.

На следующий день Гришин соотрядник Шандыбин пригласил его поговорить. Он рассказал, что ходил на черную сторону и поделился новостями о произошедшем в их отряде с блатными. И теперь опасается, что Григория могут избить, опустить или еще чего хуже. Ему обосновали, что против зеков нельзя писать заявы — даже против козлов. Тополев его успокоил, объяснив, что написал заявление только на отрядника, а завхоз и его прихвостни