Читать книгу - "Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин"

другом по свободе, считая, что тот, если что, ему поможет. Мельник вообще не верил в свой перевод и спокойно отшучивался по этому поводу. Но в первый же рабочий день после длинных майских праздников всех троих вызвали на вахту, приказали собирать вещи и двигать с машками[148] в сторону десятого барака.

Арефьев с Мельниковым пошли, а Ретунский устроил настоящую истерику. Он побежал на вахту — просить отменить приказ, потом вернулся в отряд и умолял Леху Ермакова пойти с ним к Измаилову и уговорить не переводить, но все было тщетно. Ретунского спасло только то, что недавно он был назначен завхозом барака специальных условий содержания, и Пузин, его непосредственный начальник, заступился за него, понимая, что может потерять сотрудника после первой же ночи в десятом отряде. Там Ретунского ждали больше, чем кого-либо другого: легкий мордобой без оставления синяков и затем тряпка, швабра и ведро с водой до конца срока — вот реальное наказание за рукоприкладство на зоне. Но Ретунский смог избежать этой участи и перешел в тринадцатый под крыло Кирюши и Мусатова. Об этом узнал Мельник — и тут же побежал договариваться с завхозом красного отряда о переводе к нему ночным дневальным. Арефьев не стал оставаться в десятом на ночь и сбежал спать в первый, за что на следующий день уехал в ШИЗО на пятнашку, так как, видимо, Хабар не смог помочь или не решился вставать против Матвея.

На следующий вечер в восьмом отряде появился сам Матвей Жмурин вместе с несколькими качками из своего окружения и собрал всех жителей барака в ПВРку. Он был очень важен и заносчив.

— Кто-нибудь меня не знает? — спросил он, встав на маленький парапет перед телевизором напротив сидящих.

— Нет, не знаем! — специально ответил Саша Шиндяпин, прекрасно понимая, кто перед ним.

— Меня зовут Матвей Романович, — надменно и с чувством явного превосходства начал монолог Жмурин. — Я пришел от положенца и с разрешения администрации. Пришел поговорить с вами и донести, что рукоприкладство возможно только с разрешения пятого отряда, а если кто-то не понял, то придут вдесятером и объяснят, что интриганство хуже блядства! Также хочу напомнить, чтобы вы не покупали поощрение у зеков, например, у Тимонина, и потом не бегали жаловаться, потому что это кидок. Требую, чтобы вы помогали новому завхозу и сдавали деньги на сто шестую. Чтобы ходили в столовую и выходили на построение, так как сидите в режимном бараке и сами знали, куда шли. А теперь обращаюсь к тем, кто сбежал с черной стороны по разным причинам. Вам блатовать надо было там, а здесь уже поздно. Всем понятно?

Уставший от большого количества начальников и прочих выскочек, работящий народ восьмого отряда отреагировал на услышанное без симпатии к Матвею: взрослые мужики просто встали и вышли из комнаты, разойдясь по своим делам, а молодняк, немного поерзав на скамейках и утвердительно буркнув в ответ, тоже разбежался. Гриша также встал и, соединив кисти в приветственное рукопожатие, поднял руки над головой, поздоровавшись таким образом со Жмуриным, несколько раз мотнул ими в стороны, после чего вышел и направился на кухню пить чай и играть в нарды. Не принял народ Матвея как смотрящего за красной стороной! И даже в последующие дни этот визит мало обсуждался в кулуарах и практически не муссировался среди семейников и знакомых.

Эмина вернули в отряд через десять дней изоляции в санчасти — только после того, как он дал письменные показания оперативникам, что претензий к колонии не имеет. Тополева переложили обратно на нижнюю шконку, и все успокоилось.

Третьего мая из восьмого отряда отпустили по УДО троих: обиженного Садаева, Переверзева и Иванникова. Володя Иванников ушел досрочно, несмотря на наличие в его личном деле штрафного изолятора и нескольких взысканий, закрытых только в январе 2017 года благодаря четырем поощрениям, а главное — тесному сотрудничеству с управлением собственной безопасности ФСИН и сотрудниками ФСБ по делу бывшего начальника колонии Шеина. У Сережи Переверзева тоже были взыскания, но он работал с первых дней пребывания в колонии и, несмотря на прилежный труд, покупал себе поощрения за деньги, а за положительное решение суда вообще отдал полмиллиона. Садаева выпустили бесплатно, но он оставил всего шесть месяцев из присужденных ему пяти с половиной лет. Текст ходатайства и выступления в суде ему писал Гриша, и за это он был очень благодарен: уходя, совершенно бесплатно оставил ему свой мобильный, благодаря чему Тополев стал торговать на бирже, имея в заначке несколько десятков тысяч рублей, сэкономленных на питании. С появлением мобильника возникли и новые семейники, и еще большее уважение со стороны соотрядников, и просьбы позвонить.

Гриша с удовольствием откликался на запросы о дружбе и совместном ведении хозяйства на паритетных условиях от недавно заехавших молодых пацанов. Они интуитивно тянулись к бывалому взрослому мужчине, сильному физически и авторитетному в отряде. Ну, а Тополеву эту молодежь было проще правильно сразу воспитать и подготовить к тяготам лагерной жизни, чем потом вытаскивать из разного блудняка[149] и спасать от неприятностей, в которые они частенько попадали по неопытности.

После освобождения Переверзева в семейке Тополева и Герасимчука освободилось вакантное место, и они с удовольствием приняли к себе новичка Юнеса Нассер-Эддина Бэджу. У русской мамы и отца-алжирца получился очень симпатичный и умный сын. Благодаря родителям, с рождения Юнес говорил на трех языках: русском, арабском и французском, — поэтому после окончания языкового вуза он с успехом в свои двадцать четыре года давал частные уроки и был довольно популярен, особенно среди женщин, за что и поплатился четырьмя с половиной годами заключения по статье 132 части второй: «мужеложство, лесбиянство или иные действия сексуального характера с применением насилия или с угрозой его применения».

Интереснейшую историю он поведал Григорию, который думал, что за эти два с лишним года всего навидался и наслушался. Оказалось, что нет: Бэджу осудили за изнасилование пальцем или пальцами! Так как потерпевшая не поняла точно, то в приговоре суда именно так и звучало: «пальцем или пальцами». Потерпевшей была одна из учениц Юнеса — тридцатипятилетняя дама не самой приятной наружности, по мнению Беджу, пожелавшая выучить французский язык. Она влюбилась в учителя практически на первом же занятии и возжелала его как мужчину уже на третьем. Беджу был женатым человеком с восточными принципами и русской порядочностью, поэтому сразу обозначил рамки их отношений и тактично съехал с романтической темы в сугубо академическую плоскость. Но дама бальзаковского возраста не унималась, и Беджу пришлось грубо отказывать ей в близости и разрывать контракт на обучение. Тогда влюбленная женщина решила пойти на крайнюю меру и обвинила Юнеса в изнасиловании.