Читать книгу - "Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин"

не знает, а также припомнил курок в туалете, которым долго пользовался Саша, пряча там все дорогие запреты камеры, и который никак не могли найти охранники. А как Ткаченко уехал на этап, то через пять дней его взорвали и отмели все подчистую.

Тополев с удовольствием слушал рассказы сокамерника, вспоминая приятные моменты своего пребывания в Бутырке, как заноза врезавшиеся в сердце и заполнившие часть души. Разговоры о близких ему по тюрьме людях напомнили выражение «С землячком потреплешься — как дома побываешь».

В марте три раза переносили заседание суда по УДО Тополева и, наконец, назначили его на шестое апреля. В первый раз перенесли по просьбе Григория из-за отсутствия ответа из ЛИУ-7, во второй раз — по заявлению прокуратуры (проверка по ходатайству не закончилась), в третий раз на суд не явился Хромушин — отрядник по доверенности от колонии. На третьем заседании Григорию сообщили, что ответ из семерки пришел, и его в списке на поощрения нет, а прокуратура не увидела нарушений в фактах, изложенных в его заявлении. Поэтому приходится ждать шестого апреля, чтобы получить официальный отказ суда по УДО и отпраздновать ровно полгода до выхода на свободу.

***

Тридцатого марта Тополева вызвали на вахту до общелагерной проверки, чтобы он точно мог успеть к назначенному в 9:30 судебному заседанию. Он оказался в коридоре административного здания вдвоем с Петровичем из третьего отряда, который тоже был доставлен на раннее слушание. Петровича посадили за неправильное озеленение инновационного центра «Сколково». Кому-то захотелось отобрать его выгодный тендер, и самый простой выход для этого в современной России — посадить человека либо по статье 159 Уголовного кодекса, либо за наркоту — по статье 228.

Ближе к десяти появился начальник колонии Болтнев. Увидев Григория, он ехидно улыбнулся. У него было хорошее настроение, и даже присутствие Гриши не испортило ему этого утра. Болтнев зашел к себе в кабинет, разделся и вышел. Окинул Тополева взглядом и наконец высказался:

— Ну и хреноту ты пишешь, Григорий!

— Я очень стараюсь. Чтобы и вам понравилось! — задорно ответил Тополев.

— Смотри не допишись! — удаляясь по коридору в сторону кабинета Ильяса, проронил он.

Гриша стоял за дверью комнаты видеоконференции и ждал появления представителя колонии в суде Хромушкина, хотя прекрасно понимал, что суд и сегодня перенесут. Но дежурный сотрудник просил его остаться, понимая, что неявка в суд ответственного по доверенности — это ЧП и надо как-то выручать коллегу. Ему приказали снимать заседание Тополева на регистратор, чтобы потом руководство колонии, а может, даже и управы, смогло лично посмотреть, что он говорит в суде. А тут — такой конфуз с Хромушкиным! Пузин, узнав об этом, не стесняясь в выражениях, обматерил дежурного лично и отсутствующего отрядника — по телефону.

Болтнев вернулся на вахту ближе к одиннадцати. Опять окинул взглядом Григория, потом посмотрел на потолок, стены и шутливо обобщил все, что у него накипело внутри:

— Ремонт пора делать на зоне… Ну, Григорий уже скоро уходит, поэтому с ним мы будем делать ремонт уже в строгом режиме. Меня, скорее всего, снимут с работы после его писанины и переведут на зону строгого режима. А Григория посадят снова, и там мы займемся ремонтом по полной программе…

— Меня в России не посадят: я сразу же уеду заграницу. Вот шестого октября меня выпустят, а седьмого я уже буду далеко от Родины! — не давая начальнику возможности потешить свое самолюбие, влез Гриша в его монолог.

— А куда поедешь? В Израиль снова? — с ехидцей спросил начальник колонии.

— Нет, туда мне дорога заказана. Куда-нибудь в европейскую страну, — важно ответил Тополев.

— У них там не все так радужно… Разваливаются потихоньку! — с сарказмом подметил Болтнев.

— Ничего, я с удовольствием буду разваливаться вместе с ними, чем гнить с вами здесь. Вот вы сказали про ремонт на строгом… Я как раз по просьбе нашего завхоза собирался перевести восемь тысяч рублей на ремонт барака.

Болтнев резко развернулся и подошел к Грише вплотную. Он был чуть ниже его ростом и смотрел снизу вверх, но в этот момент от внутренней злобы его приподняло на несколько сантиметров, и они сравнялись взглядами.

— Если я узнаю, что ты хоть копейку перевел на ремонт, лично тебя закрою в ШИЗО! — Он сделал паузу и, не отрывая взгляда, продолжил: — А если узнаю, что у тебя есть телефон, то въебу весь отряд!

— У меня нет телефона, — спокойно ответил Григорий.

— Я знаю! — довольный собой, сказал начальник.

— Кстати, хочу вас поблагодарить от себя лично и от имени моей семьи за то, что вы только что сэкономили для меня тридцать тысяч, — делая вид, что говорит на полном серьезе, пошутил Тополев.

— Это каким образом?

— Ну как же? Восемь тысяч завхозу за ремонт и двадцать два косаря за телефон.

— Это что, так дорого телефон стоит? — сделал удивленный вид Болтнев.

— А то вы не знаете! — подыграл ему Гриша.

— Фонарик[144] дешевле! — поделился своими познаниями о ценах на черном рынке зоны начальник колонии.

— Это же не мой уровень, Сергей Александрович! — как бы обиженно отреагировал Григорий.

— Мы услышали друг друга, я надеюсь, — уже строго и по-деловому произнес Болтнев.

— Мне кажется, да, — ответил Тополев.

Гриша чисто из любопытства, какое будет решение суда по УДО для бугра швейки Пархоменко, дождался результата: его отпустили. Пошел в отряд, вспоминая «формулу успеха в ИК-3»: как только ты перестаешь быть нужным зоне, она тебя выпускает.

Вечером двадцать девятого марта к Грише подошел Леша Герасимчук и рассказал, что его вызывал старший опер Мешков и показал письмо из московского Перовского следственного комитета о том, что в 2004 году было совершено изнасилование в подъезде дома номер 2 по улице Челябинской и его ДНК и группа крови совпали. Оперативный сотрудник должен допросить Алексея по этому делу, и если тот напишет явку с повинной, то дело будет закрыто за истечением срока давности. Леша был в шоке и боялся, что его вывезут для проведения следственных действий и что это проплаченная акция от потерпевшей либо его конкурентов по бизнесу. Несколько ночей он не спал, занимался самоедством, замучил свою мать звонками и просьбами — одним словом, из-за нервов потерял несколько лет жизни. Конечно, он не совершал этого преступления, но о презумпции виновности хорошо помнил и усвоил это на собственной шкуре.

Шестого апреля наконец состоялся суд по УДО Григория, четвертый по счету. Колония его не поддержала, прокурор тоже был против досрочного освобождения. Тополев выступил в прениях с заранее заготовленной речью и прочитал написанное в тетради под запись видеорегистратора. Дежурный в комнате видеоконференцсвязи фиксировал все на видео для отчета в управу. Григорий сказал суду следующее:

«Исходя из текста