Читать книгу - "Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин"

всем было наплевать, а за его известность и популярность у журналистов. Почти за два года отбывания наказания в восьмом отряде Сергей стал более доступным для общения и непритязательным в словах. Когда его лексикон стал ближе для понимания простого народа, зэки потекли к нему ручьем: кто за помощью в написании жалоб и ходатайств, а кто — просто поговорить и посоветоваться. Из чопорного и важного сноба он стал уважаемым и почитаемым человеком. Григорий подарил ему специально написанное к юбилею небольшое стихотворение. Пудальцов был польщен и поблагодарил Гришу за подарок.

Тюрьма в России — больше, чем тюрьма,

И срок отбыть не всем дается с честью,

А узникам Болотной раз и навсегда

Суровый приговор покажется лишь местью.

Вот и Сергей попал в водоворот —

Стал жертвой политических гонений.

Когда на площади он поднимал народ,

Тогда и вляпался в путину без сомнений.

Процесс и следствие прошли, увы, публично

И стали поводом для изменения в УК.

Прокуратуре и судье поставили «отлично»,

Всем стало ясно, где кормящего рука.

Гуманен срок, народ безмолвствует в смятенье,

УФСИН Тамбовский проклинает свой удел.

Отметить не один свой день рожденья

Успеет Пудальцов, как президент того хотел.

Работает на швейке — шьет и строчит.

Барак режимный, ну, а крепят лишь его.

Пытались много раз его порочить,

Взыскания, неоднократно выдворение в ШИЗО…

А он живет, назло врагам, как на свободе:

Всегда опрятен, чисто выбрит и одет,

Он мыслит о семье и о народе

И верен убеждениям своим десятки лет.

И безразличных нет к его персоне!

Среди сотрудников и даже у воров

Наденет каждый майку с лозунгом на зоне

«Провальный — лох! Forever [142] Пудальцов!».

***

Двадцать шестого февраля 2017 года Григорию исполнилось сорок три года. Проснувшись, он почему-то сразу подумал: народная примета не отмечать сорокалетие действительно работает — по крайней мере, в его случае. Его отговаривали от гуляния в ресторане, но Григорий отмахивался и утверждал, что все это суеверия. И вот через полгода его посадили, а все, кто участвовал в застолье в тот день, предали его, обманули и вычеркнули из жизни, но те, кто предупреждал, остались рядом и помогают, потому что семья.

Наташа и Богдан тепло поздравили Гришу по телефону и перевели ему двадцать тысяч на карту Ларисы, которую он постоянно использовал для оплаты своих нужд. Благодаря этим деньгам он смог отлично отпраздновать свой день рождения в кругу семейников и приятелей. На пятерку он приобрел в цехе горячего питания два килограмма шашлыков, две курицы гриль и два кило оливье. Все это добро ему принесли прямо в барак.

Григорий был действительно счастлив, как никогда за эти последние два года, отмечая свое сорокатрехлетие, вкусно поев и ощутив праздник всеми фибрами души. Из этой двадцатки десять тысяч он потратил на продукты за февраль: ему повезло, и из всех семейников ему позволили оплатить свою часть в конце месяца, а не в начале. А на оставшиеся пять он приобрел талоны на питание на март на отоварке[143] с расчетом на выход из семейничества и ведение хозяйства в одиночку. Гриша подумал: неизвестно, как сложится его жизнь после освобождения, смогут ли тетя и отчим помогать материально в первое время, поэтому решил с марта начать откладывать по десятке, надеясь собрать семьдесят тысяч к выходу на свободу.

Лариса тоже тепло поздравила Григория, заявив, что следующий день его рождения надеется отмечать вместе. Он не спорил и не отказывался, прекрасно понимая, что женские чувства изменчивы и непостоянны, и то, что сейчас он снова у нее в фаворе, еще не означает, что к октябрю все останется по-прежнему и она будет любить его так же, как полтора года назад, когда они заново познакомились. Чувилева рассказала, что Валера Смирнов снова начал ей названивать и расспрашивать про Гришу. По их уговору она сказала, что больше с ним не общается, так как финансово тянуть его не может, и, соответственно, связь прекратилась: ей про него ничего не известно. После этого Смирнов отстал — по крайней мере, как ей показалось, — интерес потерял и в рестораны ее больше не зовет.

Гриша прекрасно понимал, что расспросы Смирнова о нем не праздные и не дружеские. Он наверняка выполнял распоряжение Животковых, которые продолжали опасаться и старались отслеживать его местонахождение и сроки выхода из лагеря. Но он обрубил им доступ к информации через Ларису, а узнавать что-либо через Оксану было для них себе дороже, потому что она за бесплатно ничего рассказывать бы не стала.

Двадцать восьмого февраля в клубе колонии состоялся концерт шансонье Юга. Это событие не случайно совпало с днем рождения положенца Феруза, которому за счет денег из общака заказали этого исполнителя прямо на зону. В клуб привели всех из барака специальных условий содержания и по двадцать человек из каждого черного отряда. Их заводили по одному, сверяя с утвержденным заранее списком, через детальный шмон. Яровой — главный отрядник — лично стоял у входа в клуб с бумажкой и называл фамилии, и только после этого блатные могли занять свои места согласно пригласительным билетам. Из окон восьмого отряда это было хорошо видно: главный вход в клуб был как раз под ними.

— Как это черные, которым ходить в клуб западло, пришли строем, да еще и по списку входят на режимное мероприятие? — удивился Роман Лушин, бывший в этот день дежурным фишкарем и наблюдавший все происходящее в прямом эфире.

— Отрицалы хреновы! — поддержал его Володя Алымов.

Концерт длился почти два часа, после чего большинство зэков отправились обратно в отряды, а блаткоммитет остался праздновать дальше. Для них Юг исполнил еще пару песен, после чего прямо на сцене клуба началось застолье. На банкете, помимо «элиты воровского мира» колонии, присутствовали и сотрудники администрации. Никто из блатных не гнушался есть шашлыки и кур вместе с мусорами, а те, в свою очередь, без смущения и зазрения совести пили водку, чокаясь с Ферузом и смотрящими. К ним вскоре присоединились и два полковника из Тамбовской управы — Глухих и Айк, которые, несмотря на должности и погоны, так же весело бухали и жрали на халяву воровскую хавку и пойло.

Пока в клубе происходила вакханалия, Тополева вызвали в спецчасть и вручили письмо из Рассказовского суда о том, что в производстве находится его дело об УДО, в котором изложены сведения, требующие