Читать книгу - "Выше только стрижи - Елена Лабрус"

все, — улыбнулся он. — Хотя бы потому, что ты такая одна. А ещё умеешь признавать свои ошибки и учиться на них. Но да, это было глупо.

— Ой, всё, Олейников, не гунди, — скривилась Анфиса.

И хотя расставаться совсем не хотелось, всё же сказала:

— Пойду собираться. И напишу Черепанову, чтобы сходил с тобой на ужин вместо меня. Надеюсь, для него ещё время не позднее.

— У тебя есть номер Черепанова? — удивился Андрей.

— Да. А что? — хмыкнула она.

— Я ещё не успел привыкнуть к тому, что ты не невеста моего брата, а у тебя уже Черепанов, — с укором посмотрел он на Анфису. — В твоём плотном расписании есть место для меня?

— Есть. Только не в расписании, — улыбнулась она загадочно и пошла к себе.

Как же чертовски приятно было видеть его ревность. И слышать этот вздох, что наконец был таким лёгким и сделанным полной грудью. Потому что Анфиса чувствовала то же самое.

Она свободна. Во всех смыслах этого слова.

И, конечно, они не могли расстаться так.

91

Они столкнулись на кухне.

Оба пришли за водой, оба не спали и оба прекрасно знали почему.

— Не спится? — спросил Андрей.

— Совесть чиста, бессонница на её фоне особенно заметна.

Анфиса налила себе воды и не ушла. В этом и была вся беда: она не уходила, он не уходил, и они оба сто раз уже могли разойтись по комнатам, но почему-то стояли тут, в синем ночном свете, на расстоянии шага, который ни один из них пока не сделал.

— Я тут подумал, — сказал Андрей, — ты ведь можешь завтра не улетать.

«А, даже так? Без подхода, по-деловому», — усмехнулась про себя Анфиса.

Она медленно поставила стакан.

— Поздравляю. Ты умеешь думать. И зачем мне оставаться?

— Все знают, что ты задержишься. Твои сотрудники, родители — все. У тебя сто лет не было отпуска, ты можешь его себе позволить, — называл он причины, логичные, правильные, но совсем не те, что она хотела услышать. И прекрасно понимал это. — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — наконец выдохнул Андрей.

Анфисе казалось, когда между ними перестанет стоять Тим, им обоим станет легче. Но стало почему-то тяжелее. Стало страшно. Страшно быть отвергнутым. Страшно оказаться обманутой. Страшно ошибиться. И страшно не рискнуть. Но страшнее всего было то, что они так и разойдутся по своим комнатам, не сделав этого последнего, единственного шага.

— М-м-м, — кивнула Анфиса. — Всё?

— Нет, — покачал головой Андрей.

Воздух между ними сгустился так, что его можно было резать ножом.

— Знаешь, в чём твоя беда? — она подняла глаза. — Ты так привык, что все от тебя чего-то хотят, что разучился понимать, когда хотят тебя.

— А меня хотят? — тихо спросил он.

Это было нечестно. Это было ровно то, о чём они оба думали и о чём поклялись себе молчать.

Но какой вопрос — такой ответ.

— Да, — просто сказала Анфиса, словно не припасла на этот случай ни одной колкости.

И кто из них сделал этот чёртов последний шаг первым, сказать было уже невозможно.

Просто синий свет. Просто его рука у неё на затылке, в густых тёплых волосах. Просто её ладони на его груди, сгребающие в горсть ткань рубашки. И стакан с водой, забытый на краю стола. И тишина, в которой громче всего было одно на двоих дыхание.

— Это, — выдохнула Анфиса между поцелуями, взывая к остаткам разума, — очень плохая идея.

— Худшая, — согласился Андрей, подхватывая её на руки так же легко, как тогда, в саду, в первый вечер. — Скажи «нет» — и я отнесу тебя к двери твоей комнаты.

Она запрокинула голову.

— Не дождёшься.

И именно от этих двух слов окончательно и сорвало предохранители.

Он понёс её наверх, мимо всех других комнат — в свою. И где-то на краю гаснущего сознания мелькнула последняя трезвая мысль: завтра они всё равно расстанутся. Завтра она улетит, а он останется.

Но до завтра ещё было так далеко.

— У тебя отвратительно дорогое постельное бельё, — сообщила Анфиса, рассматривая потолок.

— Тебя сейчас правда волнует бельё? — Андрей приподнялся на локте, всматриваясь в её лицо.

— Меня волнует, что я не дотягиваю до интерьера.

— Иди сюда, — сказал он. — Сейчас я это исправлю. Компенсирую тебе комплекс неполноценности.

Он целовал её, спускаясь от губ к шее, к ключицам, к тому месту, где испуганной птицей билось её сердце. Над ним он задержался и просто прижался губами — бережно, словно знал, что однажды его уже разбили, и обещал, что он этого не сделает. От этой внезапной нежности у Анфисы перехватило дыхание сильнее, чем от всего остального.

— Эй, — прошептала она, запуская пальцы в его волосы, — без сантиментов, Олейников. У нас не роман, мы просто совершаем ошибку. Большую, осознанную ошибку по обоюдному согласию.

— Самую лучшую ошибку в моей жизни, — прошептал он, вдыхая запах её кожи.

— А вот это уже похоже на комплимент.

— Помолчи, Анфиса.

— Не дож…

Он не дал ей договорить. Она и не пыталась, с благодарностью принимая пустоту, которая наконец-то вытеснила из головы весь хаос последних дней. Доберманы, юбилей, гипс, стрижи, кольцо, расследование, вечеринка, чемодан — вся эта безумная карусель остановилась, сжавшись до размеров одной комнаты и двух людей, которым было категорически нельзя, но очень, очень нужно.

А когда всё стихло и стало не разобрать, где заканчивается Андрей и начинается Анфиса, она сказала всё в тот же потолок, что, кажется, стал значительно ниже:

— Поздравляю, Андрей Викторович. Вы официально переспали с фальшивой невестой брата, которой он категорически запретил это делать.

Он повернул голову. В темноте блеснули его глаза — синие, как бесконечность.

— Знаешь, что самое страшное? Мне плевать.

— Завтра ты будешь в этом так же уверен?

— Завтра, — сказал он, притягивая её ближе. — Давай все претензии — завтра. Спи.

И она, мечтавшая о сне как о спасении, вдруг поняла, что боится закрыть глаза. Боится упустить хоть мгновение этого хрупкого «сейчас». Хочет впечатать в память каждую секунду: тепло его кожи, ритм сердца под щекой, ощущение абсолютной правильности происходящего. Сохранить, сберечь. И не думать о том,