Читать книгу - "По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский"

настроения. Многие бойцы и некоторые командиры ворчат, все чаще и чаще раздаются голоса, что лучше перейти из этой бригады в соединения Федорова-Черниговского, там-де и в боеприпасах недостатка нет и насчет обмундирования заботятся, там и к наградам представляют и звания присваивают, как полагается. Об этом думают не только новички, но и старые, испытанные партизаны. Да и сами связные — мы разговорились с ними по душам — тоже не чужды были этих настроений.　

Дисциплина в отрядах первой бригады пошатнулась. Забыты суровые запорожские правила. «Мени с жинкой не возыться», — выводил бывало Перевышко проникновенным басом, и все мы чувствовали, что нам действительно некогда «возыться с жинкой». А теперь не стало этого благородного «некогда», появились у партизан женщины и в отрядах, и на стороне. Пьянства у нас раньше не было. Помнится, как на Выгоновском озере Гусев напился, возвращаясь с задания, — ведь это было чрезвычайным происшествием. А теперь, если и не гладят по головке за выпивку, то и не удивляются, если человек выпил.　

Разговор со связным навеял на меня невеселые мысли. Недовольные до известной степени правы. Мало нам уделяют внимания, словно мы пасынки какие-то. Украинский штаб партизанского движения куда лучше снабжает своих партизан. А мы идем «по другому ведомству» и во всем предоставлены сами себе. И звания у нас не присваивают. Перевышко, командир бригады, все еще лейтенант. И Василенко, и Гиндин до сих пор ходят в лейтенантах. Да и я сам числюсь майором — звание батальонного комиссара, кем я был до войны, упразднено. В Москве пришлось мне встречаться со старыми товарищами, со сверстниками. До войны в одних званиях были, а теперь они полковники. Удивляются: «Разве ты не воевал? Ведь теперь строгие сроки для званий». Я твержу себе, что это мелочь, и все-таки мне почему-то неловко, и я не знаю, что сказать…　

И вот еще вопрос. Секретарь бригадной парторганизации Е. Г. Дармостук просит указаний по партийной работе, а я и сам не мог добиться никаких указаний. Конечно, я написал Екатерине Георгиевне о ее задачах, как я их понимаю, и посоветовал держать связь с Волынским　подпольным обкомом. Но тут же меня взяло сомнение: может быть, и подпольный обком считает, что мы — «по-другому ведомству»?　

Связных я, как мог, успокоил. И надо сказать, что подействовали на них не столько слова, сколько боеприпасы, оружие и обмундирование: я отдал им львиную долю того, что принесли самолеты с Большой земли. Каплун сокрушался, глядя на этот несправедливый, по его мнению, дележ. Зная, что такое дисциплина, он, конечно, не возражал, но я невольно отворачивался от его упрекающего взгляда. «А я старался! А я надеялся! — говорил этот взгляд. — И вот такое богатство уплывает из-под самого носа. Нет, дядя Петя, вы больше любите первую бригаду».　

— Первой бригаде сейчас нужнее, — ответил я на этот невысказанный упрек. — У нее сейчас очень трудное положение…　

Вместе с боеприпасами связные понесли своим товарищам письма, дорогие письма от родных, привезенные мной с Большой земли.　

Люди ушли, и, уже проводив их, я подумал, что дело то, вероятно, не только в снабжении, не только в наградах и званиях; дело сложнее, и нам еще придется разбираться в нем.　

* * *　

С этой же связью я вызвал на Центральную базу Перевышко, назначив его начальником штаба соединения, а комбригом поставил Анищенко. И вот Перевышко явился. Издали увидел я его, шагавшего во главе группы по лесной поляне. Он еще больше сутулился, казалось, что автомат, висящий на шее, непомерно тяжел и тянет к земле его буйную голову. А кепка на этой голове, надвинутая на самый лоб, съехала козырьком куда-то к правому уху, словно нарочно, чтобы подчеркнуть впечатление отчаянной мрачности, производимое всей фигурой. Пока он подошел, я успел подробно рассмотреть его одеяние. Вместо новенького костюма, который я только что послал ему, на нем был поношенный немецкий китель с офицерскими петлицами. Ах, Сашка, Сашка! Наверное, опять «махнул» кому-нибудь по своей старой привычке. Хорошо еще, что сапоги, тоже привезенные мной　из Москвы, сохранились. Надо сказать, что обувать его было очень трудно: сорок пятый номер — нигде не найдешь! Самые большие немецкие сапоги, попадавшиеся в захваченных нами складах, ему не годились — низки в подъеме.　

Он подошел, расправил плечи, улыбнулся, но и улыбка была какой-то кислой, и рапорт слишком уж официальным.　

— Ты что же, недоволен моим возвращением? — без обиняков спросил я.　

— Нет. Что вы! Наоборот. Я своим назначением недоволен.　

— Почему?　

— Да вы подумайте: какой из меня штабист! Бумаги писать — кто мои каракули разберет. Уж лучше дайте мне отряд. Отдельный отряд. Это мое дело.　

— Ну, это мы еще посмотрим. Ты мне организуй работу штаба, а там видно будет.　

Потом говорили о положении в первой бригаде. Да, есть недовольные. Да, с дисциплиной не все в порядке. Перевышко объяснял это тем, что за последнее время очень уж много напринимали «приписников», которые сидели по деревням в примаках и растеряли свои воинские знания и военные привычки. Да и местные жители идут теперь в лес не только со своими семьями, но и со своим хозяйством — с лошадьми, с коровами, с курами и, что еще хуже, со своими деревенскими порядками — ведь они не прошли ни армейской, ни партизанской школы. С ними трудно. Еще труднее с так называемыми «казаками»-охранниками, которых тоже немало перешло на нашу сторону. Да и старые партизаны, чувствуя приближение Советской Армии, на радостях немного ослабили ремни…　

— Наверное, опять переженились? — жестко спросил я, в упор глядя на Перевышко. — Забыли, что говорил Григорий Матвеевич?　

Он молча пожал плечами и опустил глаза.　

— Значит, приказ о «женихах» не выполняется?.. Наверное, ты и сам женился?　

Щеки его вспыхнули.　

— Сам не женился… Нет… Но и другим не запретил.　

Мне стало немного жаль его, этого простого парня, такого горячего и искреннего во всем, даже в ошибках.　

Командир соединения А. П. Бринский (справа) с командиром первой бригады А. А. Анищенко　

— Ну, добре. Я думаю, что наша реорганизация укрепит дисциплину. Вот только не наломал бы дров Анищенко. Начнет шугать старых партизан. Как ты думаешь? Ведь у него есть такая болезнь: считает дисциплинированными только тех, кто молчит.　

Перевышко сморщил нос и опять опустил глаза.　

— Что молчишь? Не веришь, что Анищенко справится с бригадой?　

— Нет. Почему же? Он старательный.　

Старательный. Это верная характеристика: старательность Анищенко всем бросается в глаза. Этого, конечно, недостаточно для партизанского комбрига, но