Читать книгу - "Убить Гитлера: История покушений - Дэнни Орбах"

мог больше выносить ужасные военные преступления, в которых был вынужден участвовать[771]. В качестве военного командующего во Франции Штюльпнагель, с одной стороны, действовал жестко, и в частности приказал казнить заложников. Как и в России, он считал, что военные потребности его родины выше всех нравственных соображений. С другой стороны, похоже, что одновременно он пытался тайком сорвать депортацию евреев из страны или хотя бы замедлить ее. Доказательства этому можно найти в официальном документе, составленном Генрихом Гиммлером после того, как ослепшего Штюльпнагеля прямо на больничной койке отправили к палачу. Начальник СС писал, что «враждебное отношение командующего [к СС] препятствовало депортации французских евреев». Дети Штюльпнагеля утверждают, что их отец резко выступал против депортаций и политики геноцида в целом[772].

Имел ли Штюльпнагель реальную возможность не совершать военных преступлений? Если он испытывал к ним отвращение, почему не подал в отставку, увидев, что от него требуется? Окончательного ответа на этот вопрос нет, но мы понимаем, что если бы он ушел в отставку, то не смог бы работать над свержением режима. Мы также знаем, что он до конца оставался верным членом заговора и храбро действовал в Париже, заплатив за это жизнью.

Почти все члены немецкого Сопротивления предпочли оставаться в армии и по мере своих сил противостоять Гитлеру, а не выражать возмущение со стороны, как это делали вынужденные немецкие эмигранты в Лондоне и Вашингтоне. Многие из тех, кто остался, в отличие от Штюльпнагеля и других, сумели избежать участия в военных преступлениях. Однако и они мучились из-за необходимости сотрудничать с режимом, который ненавидели, и постоянные психологические конфликты накладывали на них свой тяжелый отпечаток. Аксель фон дем Бусше, например, не считал, что участие в Сопротивлении как-то искупает его службу в преступной армии. Каждый раз, когда он после войны встречал еврея или израильтянина, он испытывал глубокое чувство стыда за свою службу в вермахте[773]. Сходные чувства выражал Дитрих Бонхёффер, священнослужитель, работавший в абвере. Для этих людей важным оказался один мощный христианский образ – Пилата, умывающего руки в знак снятия с себя ответственности за распятие Иисуса. Этот образ помогает понять чувство личной вины Бонхёффера: «Мы стали молчаливыми свидетелями беззаконий. Мы часто умывали руки. Мы научились искусству приспособленчества и двусмысленных речей… Раздираемые противоречиями, мы износились и стали циниками. Есть ли от нас теперь хоть какая-то польза?»[774]

До сих пор основное внимание в этой главе уделялось моральному чувству заговорщиков, связи между нравственностью и патриотизмом, а также дилемме «оппозиции изнутри». Теперь мы должны обсудить значение второго элемента в выражении «нравственные мотивы». «Мотивы» – это слово, которое зачастую используется настолько небрежно, что мы даже не задумываемся о его смысле. Этот вопрос редко ставится в литературе о Сопротивлении, но именно он является ключом к пониманию того, кто из множества людей в вермахте и за его пределами с наибольшей вероятностью мог стать заговорщиком.

Среди основных факторов специалисты обычно упоминают прусскую военную традицию, религиозную веру и гуманистическое образование. Но было ли достаточно самих по себе этих факторов, чтобы сформировать мотив для вступления в Сопротивление? Можно ли, например, считать идеологической платформой немецкого Сопротивления прусский этос? Был ли он антитезой нацизму? Да, Тресков, гордый потомок прусского дворянского рода, давшего прусской армии 21 генерала за три столетия, стал непримиримым врагом нацистов[775]. Однако многие немецкие офицеры, весьма преданные ценностям этой традиции, оставались верны режиму. И наоборот, многие из заговорщиков не имели никакого отношения к этому ратному наследию.

Что насчет веры? Действительно, практически все борцы Сопротивления были религиозными людьми – почти все участники заговора 20 июля, включая многих левых, а также Эльзер и члены кружка Крейзау. Все они (правоверные христиане) ощущали связь с христианскими ценностями. Некоторые нерелигиозные заговорщики даже пришли к вере за годы борьбы с нацистским режимом. То есть почитание Бога можно считать мощнейшим двигателем сопротивленцев. Вера в то, что они считали высшими ценностями, и в существование лучшего мира помогала им справляться с постоянными трудностями. Когда пришло время жертвовать жизнью, вера помогала им героически выдерживать допросы и пытки, стоять перед Народной судебной палатой и идти к виселице. «Я предстал перед [председателем Народной судебной палаты] Фрейслером как христианин, христианин и не более», – сказал граф Мольтке, отводя религии достойное место в хронике немецкого Сопротивления[776]. Стоя перед нацистским судьей, Мольтке видел себя не членом немецкого подполья, которого обвиняет представитель тирана, а верующим христианином, отдающим свою жизнь легионам сатаны, очередным звеном в длинной цепи христианских мучеников.

Но и религия не решает полностью проблему мотивов. Клаус фон Донаньи, описывая участие отца в спасательной операции U–7, отмечает, что в Германии «хватало верующих христиан, которые никогда не делали для своих соседей того, что сделал мой отец при “Операции Семь”»[777]. Германские церкви, католические и протестантские, большей частью демонстрировали лояльность Гитлеру. Богобоязненный христианин Хеннинг фон Тресков раз за разом поражался малодушной трусости большинства верующих немцев – как протестантов, так и католиков. «Я не понимаю, – говорил Тресков своей жене, – как люди, не противящиеся яростно режиму, могут считаться христианами. По-настоящему преданный христианин должен быть и преданным борцом Сопротивления»[778]. Иными словами, хотя вера в Бога и объединяла большинство участников заговора, одной только религии явно было недостаточно, чтобы заставить немца бросить вызов нацизму.

В итоге нет однозначного ответа на вопрос, что заставило этих людей выступить против Гитлера. Возможно, все дело в сочетании элементов, в совокупности психологических процессов и факторов, заставляющей человек перейти Рубикон и ступить в подпольный мир революционного заговора. В точности установить набор, из которого рождается такой императив, может быть непросто. Максимум, что можно сделать, – это назвать три обязательных компонента: каркас, материал и импульс.

Каркас, который поддерживал этику заговорщиков, – это эмпатия, сочувствие другим людям. Это были люди, которые остро сопереживали чувствам и судьбам других людей. Эмпатия не позволяла им игнорировать зверства, свидетелями которых они становились, и крушение своей страны. На этом каркасе держалась система ценностей – то, что я называю материалом, – будь то христианская вера, патриотизм, социализм, прусская военная этика, гуманизм или другой комплекс принципов. И наконец, импульсом, побуждением к действию служило исключительное мужество.

Каждый из этих компонентов – необходимое условие для сопротивления. Человек, эмоционально равнодушный к судьбе других людей, никогда не стал бы рисковать своей жизнью ради их спасения, даже если бы утверждал, что придерживается того или иного морального кодекса. Система ценностей важна не меньше каркаса, к которому она прикреплена, поскольку именно набор ценностей, независимо от его происхождения, обеспечивал каждому заговорщику