Читать книгу - "По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский"

«Собор» провозгласил «борьбу против империализма Москвы и Берлина». Все лицемерие, вся лживость этой формулы не замедлили сказаться на деле. Пока я был в Москве, гитлеровцы не предприняли в северных районах Ровенщины ни одной облавы, ни одной сколько-нибудь значительной экспедиции против партизан: они перешли к оборонной тактике в районных центрах и по линиям железных дорог. Но зато количество столкновений партизан с националистами во второй половине 1943 года резко увеличилось по сравнению с первым полугодием. Одни только отряды соединения Федорова-Ровенского провели свыше пятидесяти боев с бульбашами, а отряды Перевышко и того больше. Да еще каплуновцам пришлось раз двадцать схватываться с ними. И надо сказать, что в отдельных боях вместе с националистами участвовали и немцы. Вот как боролись националисты с Берлином, вот как они боролись с немецким империализмом.　

Националисты проводили принудительную мобилизацию молодежи в свои банды и жестоко расправлялись с теми, кто отказывался, кто хоть как-нибудь проявлял свое сочувствие партизанам. В августе в селах Андруга, Хиночь и Озеро, Владимирецкого района, 22 честных украинца были зарублены топорами — средневековый способ казни, часто применявшийся националистами. За что убили этих людей? Вот, например, вдова Александра Шеляг с дочерью. Они казнены были за то, что дали поесть советским партизанам. С ними расправились, не задумываясь над тем, что в хате у них осталось шестеро малолетних сирот. Такие же «преступления» числились и за остальными жертвами.　

В одну из июльских ночей в одном только селе Пузня тоже топорами националисты зарубили 27 человек. Причиной казни было то, что пятеро мужчин отказались вступить в банду. Заодно с этими пятерыми озверевшие палачи убили их родственников — семь женщин и двух девушек, едва вышедших из детского возраста, и тринадцать малолетних. Среди убитых были Акулина Хомич, депутат Верховного Совета УССР, ее семилетняя дочь, брат и старуха мать.　

А во Владимирце был такой случай. Националист Михаил Тихий подкараулил в засаде своего брата Ивана, ушедшего в партизанский отряд. Поймав брата, он и убил-то его не сразу, а сначала выколол ему глаза, издевался, наслаждался его мучениями.　

Я бы не стал приводить примеров такого изуверства, если бы грубый садизм Михаила Тихого и звериная ненависть к народу палачей с топорами в руках не были характерны для всех видов украинского буржуазного национализма. Ведь на эти именно качества делали ставку и Боровец, организовавший «Полесскую Сечь», и Мельник, формировавший «дивизию СС Галичина», и Бандера, высокопарно именовавший свои банды «Украинским сопротивлением». Все они — выводок одной наседки, верные слуги немецкого империализма.　

* * *　

Говорили мы с Бегмой и о наших организационных делах, о маленьких и о крупных недостатках, мешающих нашей работе.　

— Вот вы побывали в центре, — сказал между прочим Василий Андреевич. — А поднимали вы там вопросы　о мелких партизанских группах? Кажется, мы даже беседовали с вами об этом.　

— Поднимал. Но там некоторые товарищи считают наши доводы неосновательными.　

— Доводы доводами, но ведь их выбрасывают сюда в таком составе, что они способны только сами себя обслуживать.　

И Василий Андреевич рассказал о работе (если только можно назвать ее работой) пяти таких групп, разбросанных между Ровно и Луцком. В каждой из них — по пяти человек, в каждой — радиостанция и девушка-радистка. Кое-где радистки сделались женами командиров, но это бы еще не беда — беда в том, что группы эти почти ничего не делают. Командир с радисткой сидят на месте — держат связь с Москвой, один боец охраняет их, и только двое выходят из лагеря на выполнение заданий. Много ли смогут двое? Они едва успевают добывать продовольствие для остальных. А ведь если бы они примкнули к какому-нибудь отряду, там нашлось бы кому их охранять и кормить, и радиостанция могла бы передавать в центр ценные сведения, добываемые партизанами.　

Это было, безусловно, правильно, да я и сам встречался с такими группами. Иные радистки при такой «работе» стали уже матерями, и можно себе представить, каково им в партизанских условиях родить и возиться с ребенком. Надо было принимать какие-то меры, не дожидаясь указаний центра. Что мог, я уже сделал: в район между Ровно и Луцком вышел, по моему поручению, Магомет, он должен собрать все эти отдельные группы в один отряд и принять на себя командование им. Об этом я и сказал Бегме.　

Затем, раз уж речь зашла о том, какие вопросы решались в Москве, я заговорил о партийной работе в нашем соединении. Я обращался к некоторым политработникам нашего центра, но они ничего определенного мне не сказали, никаких указаний не дали.　

Тут опять настала очередь Василию Андреевичу разрешить мои сомнения.　

— Что вас волнует? — удивился он. — Можно было и не говорить об этом в Москве. Тут у нас свой обком, вам до него рукой подать. Выбирайте секретаря. За помощью дело не станет.　

Вместе обсудили мы возможные кандидатуры и в конце концов остановили свой выбор на майоре Маланине. Василий Андреевич от имени обкома дал согласие, чтобы на ближайшем партийном собрании была предложена его кандидатура.　

* * *

Рассказал я Василию Андреевичу и о старике, с которым беседовали мы по дороге: вот, мол, какой дотошный дедушка, о весеннем севе заботится, ждет помощи от советской власти, а внук у него не то что собирается в Советскую Армию, но будто бы уж даже приписывается к призывному пункту.　

Бегма не удивился.　

— Правильный старик. Не забывайте, что у нас тут партизанский край, то есть кусок советской территории. Мы уже создаем аппарат Советской власти, и крестьяне знают об этом. Они будут сеять, а мы будем помогать им семенами и лошадьми. И насчет призывного пункта правильно. Есть такие пункты. Работают. Прежде мы только боролись с фашистскими работорговцами, не допускали вывоза нашей молодежи в Германию. А теперь Советская Армия близко, и мы из этой молодежи будем готовить пополнение для фронта.　

Более или менее полное представление о работе призывных пунктов я получил несколько позднее, увидев на одном из наших лесных хуторов настоящие строевые занятия. Десятка два деревенских хлопцев лет по девятнадцати, одетых в домотканые свитки и обутых в лапти, старательно маршировали, поворачивались по команде, сдваивали ряды и снова перестраивались в одну шеренгу. Командир у них был как на картинке: пышные русые кудри выбились из-под кубанки, лихо сдвинутой на правую бровь; черный пиджак подпоясан так аккуратно, что и складок не найти; на поясе парабеллум и гранатная сумка; синее галифе заправлено в щегольские сапоги.　

— Вот казак! — сказал о нем кто-то из моих спутников. — Кузьма