Читать книгу - "Сайчик - Евгений Иоников"

„Москвичи“. Каждая улица буквально набита этими машинами. Ужаснейшее это было время, выдавали безбожно. Везде засады, смотришь, уже арестовали, выводят, несколько дней таких страшных было»111.

В этих условиях перед ним стояла непростая задача. «… я думал, на какую квартиру перенести. (Было два варианта – на Розы Люксембург и у немецкого кладбища)». Не рискуя нести шрифты (около 5 пудов) через весь город, перенес их к работавшей вместе с ним в «Звяздзе» Ядвиге Савицкой на Пераможную улицу (лежала параллельно Пугачевской, в годы оккупации – Зигесштрассе112). Сходил туда раза три» (по некоторым данным – вместе с Александровичем113). Савицкая была шокирована тем, что Казаченок без ее разрешения принес опасный груз к ним на квартиру – на этой почве у них произошла ссора. Она начала плакать, ругалась, сейчас же одела дочку и засобиралась в партизанский отряд. Как сообщал Казаченок, он не противился ее уходу, дал на дорогу хлеба.114 Старуха Савицкая зарыла шрифты в огороде.115

Ядвига Савицкая иначе описывает этот инцедент. «Когда я собиралась уходить в партизаны, Казаченок… принес шрифт и нам пришлось его прятать.

Этим делом занялась моя мать. Этот шрифт она опустила в уборную. Уборная у нас была устроена таким образом: была выкопана небольшая яма, и там стоял таз, и вот под этот таз она положила шрифт, может быть там немного и пропало, но основная часть была спасена.»116

Перед уходом в лес (27 сентября 1942 года) она сказала Казаченку, что вернется за шрифтом. И действительно, руководство Слуцкой партизанской зоны в лице ее комиссара и секретаря подпольного межрайкома КП (б) Б Ивана Варвашени дважды посылало Савицкую в Минск с этой целью, но, с ее слов, она не смогла разыскать ни шрифтов, ни Казаченка117. После войны Савицкая и, вслед за ней многие другие участники тех событий, обвиняли последнего в том, что он без ведома хозяев забрал шрифт из тайника в их уборной и утопил его в Свислочи118.

Это, вероятнее всего, не соответствовало действительности. В составленной 25 декабря 1942 года докладной записке на имя Пантелеймона Пономаренко Владимир Казаченок изложил свою версию произошедшего.

Для реализации задуманного (выпуск листовки), требовались шрифты. Не рискуя открыто появляться в доме у старухи Савицкой, в ночь на 12 октября Казаченок попытался без ее ведома извлечь их из тайника в огороде, но не обнаружил их там. Утром через Майхрович Оксану, соседку Савицких, он узнал, что опасаясь обысков, мать Ядвиги Савицкой сложила шрифты в мешок и выбросила в уборную. Всю следующую ночь (с 12 на 13 октября) он безуспешно пытался извлечь их из этого необычного тайника.

И только днем, не сразу, рискуя, длинной палкой с крюком на конце он сумел извлечь уцелевшую часть шрифтов, перенести их на улицу Горького, и спрятать в цокольном этаже поврежденного бомбежкой 1941 года третьего Дома Советов.119

Этот выбор не был случайным. Последние дни Казаченок жил в доме у заведующего гарнизонной баней Петра Колейникова на улице Даумана, 16120. Указанная баня располагалась на Старо-Виленской улице неподалеку от Дома Советов (Троицкое предместье), что и побудило его спрятать там опасный груз. На следующий день (15 октября – это был банный день) через Пролетарскую улицу он перенес шрифты в один из дворов по Старо-Виленской улице, а затем – в баню, где и предполагалось отпечатать листовку.

Рисунок 11. Квартал Троицкого предместья и гарнизонная баня.

18 октября 1942 года Хасан Александрович набрал ее текст121, через два дня листовка была отпечатана (ок. 1000 экз.). «Мы расклеили… листовки по всему городу. Эффект был исключительный»,122 – рассказывал позже Казаченок; еще раз отметим, что в данном случае был важен факт издания листовки от имени подпольного комитета, потому «… что немцы широко распространяли слухи, что арестован подпольный комитет, что все подпольщики сознаются, выдают друг друга, что вся работа парализована, всему конец, и тот, кто остался, должен почувствовать это, осознать, и… бросить эту глупую затею»123. Нужно было как-то организовать людей, рассеять их настроение. А настроение было действительно тяжелым, люди были настроены панически.

Рисунок 12. Листовка от 18 октября 1942 г.

В тот день минчане видели, как полиция рыскала по городу и срывала со стен и заборов листовки. По словам Сайчика, они клеили их столярным клеем, что делало задачу полицейских не такой и простой.

«Припоминается, как отворачивались от меня прохожие, когда я переносил извлеченные из уборной шрифты, как было неприятно мыть их в бане. Но зато очень приятно было наблюдать за результатом своей работы, когда минчане со светящейся счастливой улыбкой на лицах наблюдали за искаженными лицами врагов, срывавших… листовки»124, – делился позже Казаченок произведенным листовкой впечатлением.

После выпуска листовки Хасан Александрович потерял с ним связь. Позже он узнал, что Казаченок спрятал шрифты в канализационной трубе гарнизонной бани, а сам ушел на Палик в бригаду «Дяди Коли», не предупредив его об этом. Почти год спустя, во время ремонта бани в 1943 году, шрифты были обнаружены рабочими, и те, опасаясь неприятностей, выбросили их в Свислочь125, что позже дало возможность Ядвиге Савицкой обвинять Казаченка в их умышленном уничтожении.

Василий Сайчик в силу своего ранения не мог претендовать на участие в печати и распространении листовки, но лавры организатора этого мероприятия он явно пытался перетянуть на себя: 7 июля 1958 года в своем выступлении на заседании комиссии по минскому подполью он утверждал, что листовка была отпечатана на нижнем базаре по его инициативе, а потом обвинил Казаченка в уничтожении типографии.126 Казаченок оправдывался, прерывал с места выступление Сайчика, пытался убедить собравшихся, что не выбрасывал шрифты в Свислочь: «я же столько трудов потратил для того, чтобы перетащить типографию в гарнизонную баню, а меня совершенно неправильно обвиняют в том, что я утопил типографию. Это было не так. … После освобождения мы пришли в эту гарнизонную баню и стали искать, но нам сказали, что был ремонт бани, рабочие нашли шрифт в водосточной трубе, испугались и бросили его в Свислочь»127.

***

В те же дни, в октябре 1942 года128 были схвачены и Вороновы. Этот арест судя по всему не был связан с их участием в подполье. Сайчик, рассказывая о тех событиях, обвинял в произошедшем некую Ядвигу, вероятно, тетку старшего Воронова. Ее задержали в магазине, при досмотре обнаружили 10 хлебных карточек; на допросе женщина призналась, что карточки получила от Воронова. «Поехали к Воронову, сделали обыск, правда я все чисто вынес оттуда … (килограммов 85)», – делился произошедшим Василий Иванович. – «Но, когда она [тетка Воронова] попалась, я очень хотел ее убить, чтобы спасти [его], а он пожалел тетку и из-за этого погибла его семья»129 – сам Михаил Павлович и его сын Михаил с женой130.

Брат старшего Воронова, Макар Павлович, в целом подтверждает озвученную Василием Сайчиком версию, но уточняет, что родственницу, выдавшую по глупости Вороновых, звали Екатериной, а датирует произошедшее (безусловно, ошибочно) 1943 годом: в один из дней октября, согласно его показаниям, в 9 или 10 часов вечера, отец и сын Вороновы были арестованы – Михаил Павлович в своем доме на Шорной, а Михаил Михайлович прямо на рабочем месте в типографии.

«23 декабря 1943 года, после двухмесячного пребывания в немецкой тюрьме [они] были вывезены в немецкий концлагерь Тростенец, откуда… больше не возвратились».

Выдавшая их Екатерина также некоторое время содержалась в тюрьме, во время допросов Вороновым устраивали с ней очную ставку. Об этом Михаил Павлович сообщал брату в записке, которую тот обнаружил в корзине с грязным бельем после очередной передачи. Позже Екатерина также была вывезена в Тростинец, «…откуда домой не возвратилась».131

***

21 октября Жан вывел Сайчика и Казаченка из города и в составе небольшой группы отправил