Читать книгу - "Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон"

– Что вы делаете? – шепчет пани Бессерманн, обернувшись на шум.

– Мне кажется, там мышь.

Я заталкиваю мешок еще глубже под кровать, но из него что-то выпадает.

Это кукла.

Я улыбаюсь.

Всю эту неделю я работаю в приподнятом настроении, даже пою за работой и с легкостью выполняю ежедневную норму. Во время перерывов занимаюсь починкой куклы: зашиваю прорехи, стираю ее одежки, а Янука заново заплетает ей косы и даже приносит мне крошечные обрезки ленточек, чтобы вплести их в концы кос. Я восстанавливаю с помощью чернил ее брови и ресницы, и, когда работа закончена, кукла выглядит почти как новая. Или, во всяком случае, довольно-таки новая. Она кажется очень хорошенькой.

– Твоя сестра будет в восторге! – говорит Янука. – Мне бы тоже хотелось иметь сестренку.

Любек молча наблюдает за нашими занятиями, курит, ожидая, когда Янука закончит. Теперь он уходит с фабрики вместе с ней.

Я заворачиваю куклу в оберточную бумагу и прячу ее за потолочными балками кладовки рядом с уборными. В эту ночь я не могу уснуть и ворочаюсь под одеялом. Макс, сидящий возле окна, поворачивается ко мне.

– Ты что-то задумала, Фуся? – шепчет он.

Впервые с того вечера, когда поцеловал меня в лоб, он обращается ко мне наедине. До сих пор он меня все время избегал, а я с тревогой пыталась разгадать, что это значит. На самом деле я и сама не знаю, какой ответ на этот вопрос хотела бы получить. Но сегодня мне все равно. Я вылезаю из постели на холод в своей ночной рубашке, на цыпочках подхожу к окну и сажусь на пол.

– Так, Фуся, – говорит он, – возвращаемся к окну.

Он смотрит сквозь щель между шторами на маленькое пятно света на Татарской улице, скрестив руки на груди, потом снова оглядывается на меня.

– Ты не хочешь рассказать мне, что происходит?

Я качаю головой, пряча улыбку.

– Мне нечего рассказывать.

– Ты ужасная лгунья.

– На самом деле я очень хорошая лгунья. Но только для правильных людей.

– Значит, я к ним не отношусь?

– Если ты хочешь, чтобы тебе лгали, то нет.

Он, похоже, обиделся на мои слова, хоть я не понимаю, почему.

– Я думал, что ты такая счастливая оттого, что влюбилась.

– В кого?

– Откуда мне знать?

В его словах чувствуется злость, и мне от этого больно. Я знаю, это все из-за того поцелуя в лоб.

– Прости, – шепчет он после паузы.

Я смотрю на его темные волосы, темные глаза, устремленные на пятнышко света снаружи. Он рисковал жизнью, чтобы хоть ненадолго вырваться из клетки гетто. А сейчас заточен в этих трех комнатах с чердаком.

Это, наверное, сводит его с ума.

– Я думал о Mame, – говорит он. – О том, как зажигались свечи. И о хале[35]. Как она все время что-то готовила, а в последнюю минуту посылала меня за какой-нибудь мелочью, про которую забыла. И я мчался по тротуару, потому что она говорила, что, если не принесу варенье, у нас не будет пончиков с начинкой. Но на самом деле мне просто нравилось чувствовать ветер в волосах.

Я живо себе это представила. Маленький Макс, рыбкой скользящий по течению улицы Мицкевича.

– Какой сейчас день Хануки? – спрашиваю я.

– Второй.

Обычно я проводила с Диамантами только один вечер Хануки, а потом возвращалась на ферму на время поста и Рождественских праздников. Но я помню пончики и свечи.

– А я вспоминала пряники, – говорю я. – Мама всю неделю пекла пряники и разные сладости для Рождественского вечера.

– Больше одного десерта?

– Всегда готовится двенадцать разных блюд, по числу апостолов, и обычно половина из них – сладкие. Я особенно любила пряники. Мама всегда пекла для каждого из нас пряник в форме звезды.

Макс сидит, уставившись в окно.

– Нам никогда этого не вернуть, – наконец говорит он. – Даже если закончится война. Я не знал тогда, что проживаю дни, которые уже никогда не вернутся.

Мне так хотелось бы ему их подарить. Завернутыми в подарочную бумагу и перевязанными ленточками.

– Мы всегда живем в дни, которые не сможем вернуть назад, – говорю я. – Но у нас будут другие дни, только и всего.

– Мы разговариваем? – бормочет Дзюся из-под одеяла. Стараясь заставить не шуметь по ночам, отец убедил ее, что людям не положено разговаривать ночью. Макс улыбается, глядя на ее свернувшуюся клубочком фигурку, потом улыбается мне.

Я не знаю, кто сделал первое движение. Может, мы оба одновременно. Но внезапно оказывается, что Макс держит мою руку в своих.

– Ты не побудешь со мной, Фуся? Пока я дежурю?

Да. Я сижу рядом с ним до тех пор, пока на небе не исчезает луна и у меня не начинают слипаться веки, а потом Шиллингер сменяет Макса на его посту.

Утром, когда Шиллингер все еще сидит возле окна, а остальные пока спят, я осторожно бужу Хелену. У нее уходит несколько секунд на то, чтобы проснуться. Затем я шепчу ей в ухо, прикрыв его ладонями. Она кивает и выползает из постели. Вид у нее сонный, как будто она встала, чтобы пойти в уборную. Но по напрягшейся спине Шиллингера я понимаю: он видит, как она мчится через заснеженный двор.

– Что она делает? – бормочет он. Я подкрадываюсь сзади и сквозь щелку в шторах слежу за происходящим. Я рассчитывала, что она хотя бы наденет пальто и туфли. Хеля стучит в дверь пани Краевской. Заглядывает в окна. Потом бегом возвращается домой.

– Она уехала! – кричит Хелена так громко, как только может.

Суинек, Янек и Ян Дорлих поднимаются с пола на кухне. Старый Хирш, спавший на диване, борется с диванными подушками. Пани Бессерманн появляется в дверном проеме в сопровождении Цеси и Дзюси. Из второй спальни выползают Монек с Салой, сонная Данута и Хенек. Макс уже был на ногах с той минуты, как Хелена выскочила из дома. Его губы сжаты. Он встревожен.

– Ты хочешь сказать им сама? – спрашиваю я.

Хелена кивает. Она подпрыгивает от нетерпения, ее распирает от новости.

– Пани Краевская, – объявляет она, – уехала.

На всех лицах выражение непонимания. Старый Хирш, махнув рукой, укладывается обратно на диван.

– И она забрала с собой своего мужа, своих мальчишек и своего противного эсэсовца! И ее противный эсэсовец больше не вернется!

Старый Хирш снова садится на диване.

– Поэтому целую неделю, – продолжает Хелена, – мы можем шуметь. Вот так!

И она начинает прыгать, размахивать руками и визжать.

Наступает пауза, когда мои тринадцать не знают, как себя вести.

Потом Янек кричит:

– Я тоже хочу шуметь!

И