Читать книгу - "Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон"

пересекаю рынок, преодолеваю подъем, пока наконец у меня под ногами не оказывается смерзшаяся грязь во дворе дома номер 3 по Татарской улице. Отпираю дверь. Вдруг она залезла в дом через окно?

– Хеля! – кричу я. Даже поднимаюсь по лестнице на чердак. Однако уже ясно, что в доме никого нет.

Пани Краевская выглядывает из-за своей двери:

– Что случилось?

– Вы не видели мою сестру?

– Так вот же она, у вас за спиной.

Я поворачиваюсь на каблуках и вижу Хелену, поднимающуюся к нашему дому не по улице, а вдоль задних двориков. У нее в кровь разбита губа, лицо залито слезами.

– Извините за беспокойство! – поворачиваюсь к пани Краевской и ввожу Хелену в дом. Как только за нами захлопывается дверь, падаю на колени и прижимаю ее к себе. Ее маленькое тело сотрясается от рыданий.

– Мальчишки… – говорит она, всхлипывая, – они следили. Они… стараются поймать людей, которые помогают евреям, и они увидели… один из них увидел… как Макс… передал мне записку.

Я заглядываю Хелене в лицо, рукавом вытирая кровь у нее на губе, стараясь не показывать ей своего страха. Я уже проверила карманы ее пальто. Они пусты, и в руках у нее тоже не видно записки.

Скорее всего, нам надо бежать. Прямо сейчас.

– Большой мальчишка, – всхлипывает Хелена, – велел мне отдать ему то, что передал мне тот еврей, а когда я убежала, он позвал солдата в черной шапке, и они погнались за мной. Я долго бежала, а потом… уже не могла… и они меня поймали…

Я выглядываю в окно, но на улице никого нет.

– Хеля, что было в записке?

– Я не знаю! Я не посмотрела! Я не все слова знаю…

Если в записке была наша фамилия, наши адреса, любые сведения, по которым нас можно вычислить, им уже негде будет спрятаться. И нам – тоже.

– Что сделали парни, когда отобрали у тебя записку?

Хелена упирается в меня лбом.

– Кто взял записку: мальчишки или солдат? Что они сказали? Они ее прочитали?

– Нет, – говорит Хелена, размазывая по щекам слезы. – Они не могли.

– Почему?

– Потому что я ее съела.

Я сажусь на пол.

– Ты съела записку от Макса?

– Прости меня, Стефи! Я боялась, что в ней есть что-нибудь важное, поэтому разорвала ее на мелкие кусочки и… положила ее в рот, но только на бегу мне было тяжело ее проглотить… она застряла у меня в горле, а потом они поймали меня, и мальчишка ударил меня, и она… она проскочила внутрь!

Смотрю ей в лицо и потом снова прижимаю ее к себе. Еще крепче.

– А потом подошел солдат в черной шапке…

Отодвигаюсь, чтобы снова посмотреть на нее.

– И он хотел увести меня с собой и… и…

Беру ее лицо в свои ладони.

– Я пнула его, а он повалил меня на землю, и тогда я его укусила!

– Ты его укусила?

– За ногу! Ты сердишься? – спрашивает она и снова повторяет. – Ты сердишься?

Ее голос звучит приглушенно, она уткнулась в мои волосы.

Я качаю головой.

– Там, наверное, было что-нибудь важное…

– Вот поэтому-то ты ее и съела, ты моя умница, ты замечательная девочка. И ты храбрее, чем вся польская армия, потому что, уверена, никто из них не решился бы укусить нациста за ногу. Ни за что на свете.

– Правда?

– Правда.

Я целую ее в лоб и в щеки, потом снова в лоб, и еще до того, как заканчиваю это делать, Хеленины слезы высыхают, и ее разбитая губа растягивается в улыбке. Меня распирает от гордости.

Обещаю себе, что никогда больше не допущу, чтобы ей пришлось таким образом проявлять свою сообразительность и храбрость.

А это означает, что завтра мне надо будет снова проникнуть в гетто.

Решаю идти туда рано утром, сразу после ночной смены. Макс всегда предпочитал именно это время, говоря, что к утру ночные охранники начинают засыпать на ходу. Полагаю, что самый надежный путь – через полуподвальное окошко. Конечно, если оно не заперто. И если не наткнусь на польского охранника, пристально следящего за мной.

Я пока не придумала, что делать, если это все же произойдет.

На этот раз обхожу ограждение с противоположного направления, кружа по маленьким переулкам и укрываясь на задворках зданий, пока наконец не оказываюсь перед дверью заброшенного магазина. Как и в прошлый раз, наблюдаю за окрестностями через пустую витрину. Долго стою неподвижно. Патрульного поблизости не видно, это может в равной степени означать, что его нет или же что он появится в любую секунду. Подождав еще некоторое время, выхожу из проулка и наклоняюсь, как будто завязываю шнурки. Смотрю вверх, вправо и влево вдоль ограждения. Рядом никого нет.

Устремляюсь к ограде и проползаю под колючей проволокой. Окно совсем близко. Еще не встав на ноги, я уже могу до него дотянуться и дергаю его на себя, чтобы открыть. К счастью, оно не заперто, и я влезаю в подвал, неуклюже разворачиваясь, чтобы ноги оказались впереди, и с шумом спрыгиваю вниз, больно ударившись пятками о пол. Мне прежде не приходило в голову, что окошко расположено так высоко. Оно резко захлопывается, отчего на стекле появляется длинная трещина; само стекло покрыто таким толстым слоем грязи, что почти не пропускает свет.

Мои глаза не сразу привыкают к темноте.

Вдруг чувствую рядом с собою какое-то движение. Различаю силуэт существа, по размеру явно большего, чем крыса, которое внезапно встает в полный рост. Невероятным усилием подавляю готовый вырваться изо рта крик, но тут раздается:

– Фуся?

– Макс, – шепчу я, – это ты?

– Постой, я немного приоткрою окошко…

Он вставляет какую-то палку в створку между окном и рамой, и в тусклом свете я едва распознаю очертания его фигуры и лишь угадываю, где могут находиться глаза.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

– Жду на случай, если ты подойдешь к забору, чтобы попросить тебя этого не делать. Думал, ты бросишь камешек. Что сталось с запиской?

– Хеля проглотила ее, убегая, но она не знала, что в ней. Как себя чувствует Хенек? И что с доктором Шиллингером?

– Они оба выживут. Но вокруг ужасно много тифозных. Тебе надо быть осторожней и не приходить сюда. Шиллингер до того ослаб, что гестаповцы его едва не пристрелили.

– Что значит «едва не пристрелили»?

– Они расстреливали тех заболевших, кто был не в состоянии встать с постели. Мы спрятали Хенека в убежище в подвале, а Шиллингера я затолкал под кровать. Дзюся села сверху, спустив ноги…

Догадываюсь, откуда он позаимствовал эту идею. Но