Читать книгу - "По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский"

человек. В конце концов даже немцы вынуждены были　признать, что от них зачастую разбегаются те, кого они считали самыми надежными своими приспешниками.　

Правда, были и другие примеры — примеры вероломства и непримиримости полицаев. Вспоминается случай с командиром партизанской группы Сыско. В начале июня 1942 года в Налибокской пуще один лесник под предлогом переговоров с какими-то подпольщиками заманил его в дом, окруженный полицией. Сыско был схвачен врагами, а сопровождавший его сержант Краснов убит.　

А вот что произошло совсем недавно. Начальник Обзырской полиции прислал на нашу заставу в Старом Червище своего брата с письмом, в котором говорилось, что обзырские полицаи хотят уйти в партизаны. Он предлагал организовать встречу с нашими представителями в Новом Червище. Мы согласились, но когда Картухин с группой товарищей явился туда, что-то показалось ему подозрительным. И он не ошибся: село было окружено немцами и полицаями. Враги не застали партизан врасплох, но силы были неравные. Фашистам удалось ворваться в село и поджечь десяток дворов. Трудно было отбиться от них, но партизаны все-таки отбились.　

Еще труднее пришлось группе Камардина и Воробьева из отряда Логинова. Взорвав один эшелон под Ковелем, партизаны договорились идти на взрыв второго эшелона, в районе станции Любитов, вместе с «казаками», охранявшими этот участок. Предполагалось, что с этого начнется партизанская работа любитовских «казаков». Чего, казалось бы, лучше: и задание будет выполнено, и нашего полку прибавится. С небольшого хуторка около Колодяжна, где дневала партизанская группа, послали письмо в Любитов, своим новым союзникам. Капитан — старший команды прочитал его и сказал связному: «Идите и ждите, мы придем». И они пришли, но не как союзники, а как враги. «Казаки» вместе с немцами врасплох напали на хутор. В завязавшейся схватке были убиты боец Пащенко и хозяин хаты, в которой остановились партизаны. Несколько человек из них получили тяжелые ранения.　

Словом, по-разному оборачивались наши встречи с полицаями. Довольно часто можно было рассчитывать на успех и так же часто можно было ожидать ловушки. Поэтому и предостерегал меня Анищенко от рискованного шага. Но, повторяю, я считал, что рискнуть стоит. Да и вся наша работа сопряжена была с риском.　

Григорьев и Целлермейер — типичные штабисты — нашли еще один довод: как посмотрит на это командование? Встреча и переговоры с врагами Родины, говорили они, подорвут мой авторитет, вызовут недоверие ко мне со стороны начальства. Да и по партийной линии…　

— Зачем вам пачкать свое личное дело? — спрашивал Целлермейер. — Не понимаю.　

А я его не понимал и никак не мог согласиться с этим доводом.　

— Я и не собираюсь пачкать свое личное дело. То, что делается для пользы Родины, не может запятнать репутацию советского человека.　

Но рисковать безрассудно я вовсе не собирался. Неудачи Сыско, Картухина, Камардина и Воробьева объяснялись, по-моему мнению, нашими же собственными недосмотрами, недостатком бдительности. Чтобы и на этот раз не попасть впросак, мы заранее, за три дня, послали в Железницу, где назначена была встреча, группу разведчиков во главе с Жидаевым. Если что-нибудь вызовет у них подозрение, они сообщат.　

Ничего подозрительного они не заметили, и вот 20 марта партизанская делегация выехала в Железницу. Двадцать шесть человек — ребята, как говорят, на подбор, на прекрасных лошадях, с автоматами и с маузерами в блестящих деревянных колодках, они должны были произвести впечатление на полицаев и своим воинственным видом повлиять на исход переговоров.　

— Надо продемонстрировать свою мощь, — сказал Картухин, оглядывая товарищей.　

Он возглавлял делегацию. Полицаи рассчитывали на встречу с дядей Петей, но я решил, что будет лучше, если за старшего поедет Картухин. Парень он видный, хорошо держится, умеет говорить кратко, точно и внушительно. И авторитетом среди волынян он пользовался большим, потому что отряд его процентов на шестьдесят состоял из местных жителей. Сам я ехал как рядовой делегат, под видом старого партизана и друга дяди Пети — Михаила Ивановича Клименко. Так было сказано всем членам делегации, и, выезжая, я еще раз строго предупредил их, чтобы они не проговорились.　

Жидаев встретил нас на околице и проводил в хату, выбранную для переговоров.　

— Все в порядке, спокойно. Пойду встречать полицаев. Вам отсюда видно будет.　

Действительно, хата выходила окнами на речку, за которой видна была широкая луговина и роща, закрывающая горизонт. Из нее-то и должны были появиться полицаи.　

Жидаев вышел на песчаный бугор на берегу, выстрелил из маузера в воздух и остановился, дожидаясь. За рекой раздались в ответ два винтовочных выстрела, и через какую-нибудь минуту на опушке показались семеро с маленьким белым флажком. Пока они перебирались на наш берег, здоровались с Жидаевым, шли до хаты, мы успели рассмотреть их.　

Полицаи, вероятно, посчитали неудобным или зазорным надевать для такого случая свою форму и надели гражданскую одежду, мешковатую, очевидно, с чужого плеча. Но все были с винтовками, а у одного — даже автомат. У каждого, кроме того, по четыре гранаты: две обыкновенные, наши, и две немецкие, длинные ручки их торчали, как черенки малых саперных лопат.　

Все они были рослые, плечистые, здоровущие — похоже было, что подбирались в делегацию люди повнушительнее, чтобы произвести впечатление. Только один выделялся своей худобой и длинным, вроде птичьего клюва, носом на костистом смуглом лице.　

Вошли. Жидаев представил их, и Картухин, в качестве главы нашей делегации, с каждым поздоровался за руку, спокойно и сдержанно, ни единым словом, ни единым жестом не выдав своей настороженности и напряженности.　

— Садитесь. Никто нам не помешает — хозяева переждут у соседей.　

Уселись во всю длину стола, полицаи, не выпуская из рук винтовок, — справа, под образами, партизаны — слева. На противоположных концах стола, друг против друга, оказались Картухин и длинноносый. Он, как я понял, был у них главным. Не только клювообразный нос, но и его недоверчивый суровый взгляд исподлобья придавали ему сходство с хищной птицей, да и звался-то он Коршуном. Я примостился посередине, и мне удобно было наблюдать за всеми, одного только, сидевшего в самом углу, я не мог рассмотреть. Что-то мне в нем почудилось знакомое, но он сидел, полузакрыв лицо рукой, и, не поднимая головы, строчил что-то карандашиком в записной книжке.　

Начал Картухин. Он рассказал об успехах Советской Армии, о росте сопротивления в фашистском тылу, о том, что борьба с иноземными захватчиками — общее наше дело. Отрадно, что полицаи, осознав это, решают порвать со службой у немцев. Говорил он не длинно, но обстоятельно, четко формулируя мысли, приводя конкретные примеры. Под конец зачитал письмо одной девушки (кажется, ее фамилия была Шульгач), сестры полицая из Кухотской