Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

дороги, уже стояли в тени берез. Молча осмотрел телеги, похлопал по холке одну из лошадей и лишь тогда спросил у парнишки, таращившего на него восторженные глаза:　

— Комсомолец? В бога, конечно, не веруешь?　

Спросил и сразу же повернулся к парнишке спиной, отошел в сторону и достал из кармана кисет — подарок деда Потапа.　

А Григорий, довольный собой и тем, как товарищи отреагировали на его действия, уже распорядился раздеть полицаев, забрать все их обмундирование, а тела затащить в лесную глухомань и бросить там.　

— На что нам их тряпье? — попытался возразить кто-то.　

Григорий сразу осадил его:　

— Разговорчики! — Выдержал соответствующую паузу и пояснил: — Мундиры ихние, может, еще и нам послужат. — И, словно только сейчас заметив возчиков, подошел к ним, спросил: — Откуда родом и почему оккупантам служите?　

Ответил самый хлипкий с вида парнишка, ответил по-настоящему зло:　

— А ты бы не пошел с подводой, если в нее твоего единственного коня запрягли?　

Никогда не имел Григорий собственного коня. Зато когда-то (теперь казалось — очень давно) был у него собственный инструмент — набор ключей, молоток, зубило и все прочее, что слесарю-водопроводчику могло всегда пригодиться. Не было у Григория ничего дороже этого инструмента. Вот и понял он парнишку, не обиделся на его вызывающий тон. Только спросил, глядя лишь на него:　

— И куда ты теперь своего коня направишь, за какую вожжу дернешь?　

— Теперь ты им вместо меня правишь!　

И опять Григорий правильно понял его. Действительно, куда теперь можно было податься ему, если не к партизанам? Дома сразу схватят и замордуют. Единственное, чего не смог понять Григорий, так это грубости парнишки, такого хлипкого с виду.　

И спросил:　

— Ты случаем бешеной собакой не кусан? Ишь как без всякого повода на людей бросаешься.　

Парнишка в ответ какое-то время только моргал до удивления глубокими глазами, потом покраснел и ответил еле слышно:　

— Это я так… Чтобы вы трусами нас не посчитали…　

Было это сказано с такой непосредственностью, что улыбнулся даже товарищ Артур.　

Григория очень тянуло хотя бы несколькими словами переброситься и с женщиной, которая упорно держалась позади парнишек, словно они в трудную минуту могли защитить ее, но все же пересилил себя и скомандовал, глядя на деда Потапа:　

— Давай прокладывай тропу на нашу базу.　

Шли без дороги, выписывая замысловатые узоры, шли ходко и малейшую возможность использовали для того, чтобы замаскировать следы колес. Когда тени деревьев стали значительно длиннее и не такими густыми, какими были в полдень, Григория догнал товарищ Артур и сказал:　

— Каждый человек живет по своим собственным законам. И еще по законам тех людей, которые рядом… На личный закон человека никто не имеет права посягать, если он не против общего…　

— Ты, товарищ Артур, когда со мной разговариваешь, дипломатию и философию разную побоку, понял? Сознаюсь: я не шибко грамотный, так что от всех этих словесных украшений меня только тошнить начинает, — бесцеремонно перебил его Григорий.　

— Командир не имеет права вызывать на себя вражеский огонь.　

— Так они же без оружия были! — осклабился Григорий.　

— Без карабинов, — уточнил товарищ Артур и тут же добавил: — Но у любого из них в кармане мог быть пистолет. Или граната.　

Григорию и самому уже несколько раз приходило в голову это же. Но сознаться в ошибке он еще не мог и ответил нарочито небрежно:　

— Замнем этот вопрос, а? Ведь обошлось.　

— Я не привык спорить со старшими, я сейчас замолчу. И жаловаться никому не стану, — еще больше нахмурился товарищ Артур.　

Дальше шагали молча, избегая глядеть друг на друга. Первым не выдержал Григорий. Он вдруг засмеялся и сказал, коснувшись рукой плеча товарища Артура:　

— Сдаюсь, признаю свою вину. Может, перекурим этот неприятный для меня разговор?　

Пока шли до шалашей, узнали, что мука — первый помол мельницы, которую на прошлой неделе гитлеровцы восстановили и заставили работать в Мытнице, что везли ее на какую-то железнодорожную станцию,　откуда прямой путь ей в Германию; а пять подвод — все, что удалось наскрести в Мытнице. Прочих лошадей фашисты еще в прошлом году и этой весной угнали куда-то; обещали обязательно и вскорости вернуть, да разве можно им верить?　

До тех пор у шалашей вели разговоры, пока дед Потап не заявил, что вот-вот валенком раскроит голову любого, кто хоть слово еще скажет.　

Позубоскалили по поводу этой угрозы, но улеглись. Все, кроме двух, которые ушли в охранение. Прошло минут десять, не больше — засопели сладостно, словно не на голой земле лежали, а на пуховых перинах нежились. А вот Григорию не спалось, растревожило его замечание товарища Артура, ой как растревожило. Прежде всего потому, что внутренне Григорий был глубоко убежден: подчиненные не должны видеть недостатков у своего командира, ибо тот обязан служить для них примером во всем, большом и малом. И невольно думалось, что у него, Григория, к сожалению, недостатков — больше некуда. А что вытекает из этого? Изживай их, недостатки свои, или передай командование достойнейшему!　

До самого рассвета проворочался Григорий в шалаше, всю ночь провоевал с комарами, которые, казалось, на него одного и нападали. Рассвело настолько, что каждый листик видно стало — он встал, по пояс умылся из ведра, чего раньше никогда не делал, и решительно зашагал к женщине, которая копошилась около чугунка, висевшего над небольшим костром.　

— Слышь, тетка, у тебя случаем в юбке или еще где нет иголки с черной ниткой? — выпалил он на одном дыхании и сразу же будто со всего разгона на стену налетел: сегодня она была без головного платка, сегодня она не прятала лица и оказалась не теткой, а девахой лет восемнадцати, и притом — красивой.　

Это открытие было столь неожиданным, что он только и пробормотал:　

— И откуда ты такая взялась на мою голову?　

Она зарделась от удовольствия, однако ответила просто, словно заранее знала, что он обратится к ней именно с этой просьбой:　

— Снимай свою рубаху, зашью.　

Она зашила не только ту прореху, на которую указал Григорий, но еще несколько, правда, значительно меньших.　

— Сменная рубаха у тебя есть? Чтобы эту состирнуть? — вдруг спросила она, когда он сунул голову в подол гимнастерки, которая, как казалось ему, уже посвежела от одного того, что побывала в ее руках. — Или она и есть все твое богатство?　

Последние слова обидели, и Григорий зло врезал:　

— Молода еще, не понимаешь, что не рубаха главное богатство мужика!　

По-хамски ответил, но остался доволен собой и зашагал к деду Потапу, зашагал так решительно и важно, будто бы в генералы недавно произведен.