Читать книгу - "Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон"

шумно. Невыносимо шумно, вдоль стен до самого потолка установлены станки и подъемные механизмы. Машины, на которых я работаю, очень горячие, быстрые и опасные; мне все время приходится следить, чтобы не оторвало пальцы. Я заправляю в них металлические бруски, и они двигаются взад-вперед, а к середине дня я уже умею чинить подающий воду насос. Во время перерыва молодой человек улыбается мне из-за клубов сигаретного дыма. У него соломенные волосы и голубые глаза, но не такие красивые, как у полицейского Бердецкого. Он еще очень юн, и я не обращаю на него внимания. Девушка по имени Янука дает мне откусить немного от своего бутерброда.

Когда возвращаюсь домой после смены, у меня ноют ноги и плечи, а в ушах стоит звон от заводского шума; солнце уже успело взойти и снова опуститься за горизонт. Теперь, после заводского дыма, морозные сумерки кажутся свежими и чистыми, смягчают першение в горле. Как только вхожу в подъезд, из дверей своей квартиры высовывается Эмилька.

– Ну наконец-то! Хеля была у меня, я напоила ее чаем. Судя по твоему виду, тебе тоже не помешает.

Я открываю рот, чтобы отказаться, сказать, что слишком устала, но в руках у Эмильки сахарница.

– У тебя есть сахар?

Я отрицательно качаю головой.

– Тогда давай заходи.

Эмилька наливает уже закипевшую воду в заварной чайник и усаживает меня за кухонный стол; не замолкая ни на минуту, она рассказывает мне о своем ухажере – не о том, что был раньше, а о новом, гораздо более симпатичном! И о немце-эсэсовце, зашедшем к ним в ателье, чтобы заказать фотографию. Таком самовлюбленном!

Я оглядываюсь вокруг. Она всего лишь незамужняя девушка, но при этом одна занимает целую квартиру, с диваном и торшером, отдельной спальней и красивой посудой. И на окнах у нее висят тяжелые шторы, так непохожие на мои потрепанные половики, маскирующие свет.

– Представляешь, немец зашел за своими фотографиями, – продолжает Эмилька, – они хорошо получились, но он не стал за них платить, сказав, что его нос получился слишком широким. Не все лицо, а только нос! Вот скажи, Фуся, как фотоаппарат может изменить форму чьего-то носа? А теперь пан Марковский ругает меня за то, что я отдала ему фотографии! Только хотела бы знать, как сам пан Марковский смог бы отказать эсэсовскому офицеру. Сказала ему, что, если он хочет, чтобы я напала на гестапо, он должен сначала снабдить меня боеприпасами.

Она ставит свою чашку на стол и вздыхает.

– Знаешь, чего мне особенно не хватает? Музыки. Помнишь, как летом в ресторане напротив всегда играл маленький оркестр, а в клубе устраивали танцы? Мы тогда танцевали всю ночь напролет…

Воображение на миг переносит меня наверх, к открытому окну, перед которым в темной квартире мы танцуем с Изей под звуки оркестра. Я с любопытством смотрю на Эмильку.

– Так ты жила здесь перед войной? Я тебя не помню.

– Нет, ну что ты. Я жила в Кракове. Бывала здесь летом, навещала сестру моей бабушки. Она раньше жила в этой квартире. Но сейчас уехала. В какой-то лагерь, не знаю, куда. Она замужем за евреем.

При всей своей разговорчивости Эмилька никогда об этом не упоминала. Интересно, понимает ли она, что «какой-то лагерь» означает, что сестры ее бабушки, возможно, уже нет в живых?

– Ужас, – осторожно говорю я, – что творят нацисты.

– Да, я знаю. Думаю, Перемышль уже никогда не будет прежним. Терпеть не могу нацистов!

Я наклоняюсь вперед.

– Эмилька, ты никогда не задумывалась о том, чтобы переехать в другую квартиру?

– В другую квартиру? Но зачем?

– Чтобы в ней было больше места. Может быть, чтобы в ней также жили… другие люди.

Эмилька смотрит на меня внимательно.

– Фуся, что за идея вертится у тебя в голове?

Я кусаю губы, пытаясь найти правильные слова, которые смогли бы убедить девушку вроде Эмильки.

– Помнишь, я ездила повидаться с парнем? Когда ты сделала мою фотографию?

Она кивает.

– Он просил меня выйти за него замуж. Они его убили. В трудовом лагере во Львове. Он был евреем.

Брови у Эмильки ползут вверх. Потом она наклоняется ко мне через стол и гладит меня по руке.

– Я догадывалась, что там может быть что-то вроде этого. Ох, мне ужасно жаль. Честное слово.

– А теперь… его братья… – Мне трудно говорить, как будто моя тайна не хочет выходить на свет. – Теперь над его братьями нависла такая же опасность. В гетто. И я… я думаю, как можно помочь.

– Помочь как? Что для этого надо сделать?

– Я хотела бы найти квартиру побольше… где жил бы кто-нибудь… кто-нибудь, может быть, вроде тебя, и… хочу их спрятать.

Выдыхаю. Все. Я все сказала.

Эмилька откидывается на спинку стула с полуоткрытым ртом. Ее глаза устремлены на меня, и она долго молчит.

– О чем ты вообще говоришь, – наконец произносит она очень медленно, – дурочка? Ты хочешь, чтобы тебя убили? Тебе надоела жизнь? Мне моя – нет. Мне еще хочется побыть в этом мире, и я не собираюсь умереть ради какого-то еврея, о существовании которого еще минуту назад понятия не имела! С таким же успехом ты можешь предложить мне выпрыгнуть из окна. Кстати, ты и сама можешь из него выпрыгнуть. Это даже займет меньше времени, чем если тебя расстреляют.

В уютной Эмилькиной кухне где-то тикают часы. Тик-так, тик-так, тик-так… У меня трясутся руки. Я ей доверяла. Теперь моя жизнь у нее в руках.

Не исключено, что сейчас я убила нас всех.

Отодвигаю стул, но Эмилька говорит:

– Постой, Фуся, погоди.

Выдохнув, она понижает голос.

– Ты ведь знаешь, что тайная полиция сейчас работает буквально повсюду? Они притворяются нищими, продавцами в магазинах, рабочими, да кем угодно. Они предлагают помощь евреям или предлагают помощь людям, которые хотят помочь евреям, и, когда те соглашаются, арестовывают их и тех евреев, которым они хотели помочь. Никому нельзя доверять…

– Ты думаешь, я работаю на немцев?

Эмилька улыбается. Кажется, она готова рассмеяться.

– Нет, Стефания Подгорская, не думаю, что ты работаешь на немцев. Но откуда ты знаешь, что на них не работаю я?

Я этого действительно не знаю.

– А ты работаешь?

– Нет. И это означает, что тебе здорово повезло. – Она наклоняется ко мне. – Существует один шанс из тысячи, что у тебя все получится, и при этом девятьсот девяносто девять шансов погибнуть.

– Но ведь не ноль, – отвечаю я ей.

– Что?!

– Не ноль из тысячи. Может получиться.

– Это самоубийство. А как же Хеля?

На этот вопрос у меня нет ответа.

– Эти