Читать книгу - "Долгая дорога к миру. Хроники гражданской войны - Ростислав Владимирович Ищенко"

Идеология создана для борьбы, для того, чтобы «наших» отличать от «не наших». Как только заканчивается очередная порция «не наших», идеологической машине требуется очередной враг, которого немедленно находят в собственных рядах. Борьба с уклонами – вечный удел идеологического центра идеологизированного государства. Его идеал – гражданин-шизофреник, у которого уклоны и линия партии соседствуют в одной голове и который изо всех сил борется сам с собой.

Обществом, в котором господствуют недоверие и поиск идеологических диверсантов, проще управлять, тем более что идеологическим диверсантом (врагом народа) может быть объявлен каждый.

Обычно, когда нам говорят о благодетельности единой государственной идеологии, имеют в виду либо радикально-коммунистическую, либо леволиберальную. В России даже бывшие майданные нацисты левеют, но деиделогизироваться не хотят. Наоборот, с удвоенным рвением начинают бороться за идеологизацию России. Национализм в многонациональной России не моден, ибо опасен для её территориального единства. Такая крайняя форма консерватизма, как фашизм, вызывает у нас острую идиосинкразию ещё с Великой Отечественной войны.

Монархизм не является идеологией. Это форма правления. Монархия, как и республика, может быть консервативной, либеральной, левопрогрессистской. Может скатываться и в тоталитарные формы, но это крайний случай, ибо монархия как форма более устойчива и не требует постоянной легитимации на выборах. В классической монархии монарх рассматривается как представитель всех граждан перед Богом. Его обязанность поддерживать основанную на традиции справедливость. Плохое или ненадлежащее исполнение этой обязанности позволяет обществу поднять вопрос о замене монарха или полной смене формы правления.

Опыт Европы и США вновь свидетельствует о том, что современное левацтво путь к леволиберальной идеологии тоталитарной толерантности. Если мы выбираем этот путь, то зачем боремся с Украиной, которая хоть и создала у себя тоталитарное государство нацистского образца, декларирует приверженность европейскому леволиберальному тоталитаризму.

Если мы желаем на первое место вывести государственную идеологию, тогда нам надо двигаться по пути Украины, которая уже прошла почти весь путь существования тоталитарного идеологизированного государства: от создания до распада. Но я всё же считаю, что у нас с Украиной непримиримые противоречия. В таком случае и попытки идеологизации российского общества должны быть осуждены как его умышленное омайданивание и обукраинивание.

В общем, с крестиком и трусами надо как-то разбираться. И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. В конце концов, Путин во власти не вечен, а будет ли его преемник столь же стоек перед требующими идеологизации «прозревшими» активистами-общественниками с опытом майдана и Болотной площади, мы не знаем.

К вопросу о пацификации Украины

19.09.2022

Массовый поход украинцев на фронт и их далеко не массовая сдача в плен, несмотря даже на наплевательское отношение к мобилизованному пушечному мясу собственных командиров, свидетельствует о достаточно высокой общественной поддержке идеи сопротивления России. Об этом же говорит и устойчивость режима Зеленского. Его не любят, но стараются не критиковать, чтобы не подрывать позиции власти в условиях боевых действий.

Констатация данного факта приводит к единственно возможному решению судьбы послевоенной Украины. Она должна, по возможности, исчезнуть, ибо это государство всегда будет враждебно в отношении России, а в ближайшие годы враждебность будет сохранятся и в самых широких народных массах. Миллион мобилизованных – это значит, что примерно в трети из оставшихся на территории Украины семей кто-то обязательно воевал. А Зеленский не собирается ограничиваться миллионом. Не знаю удастся ли ему мобилизовать три миллиона, но два вполне по силам.

Будет ли у России возможность полностью и окончательно ликвидировать украинскую государственность или придётся смириться с каким-то промежуточным решением, мы узнаем по ходу развития событий. Слишком много неизвестных факторов оказывает влияние на процесс, чтобы можно было заранее исчислить его наиболее вероятный результат. Но вот в чём сомнений никаких не возникает, так это в том, что присоединённые к России территории не будут иметь никакой национально-культурной автономии (не говоря уже об автономии административной), а также что политика пацификации на годы будет первым приоритетом на данных территориях.

Это видно уже по ситуации в Херсонской и Запорожской областях. Дня не проходит без сообщений о нападениях на представителей или органы власти, на гуманитарные миссии, на обычных людей, взаимодействующих с российскими властями и не проявляющих в их отношении враждебность. Между тем, Херсон и Запорожье – далеко не самые проблемные (по отношению к России) регионы Украины. Уже в соседней Днепропетровской области дело обстоит куда хуже. Ну а с черниговской и сумской партизанщиной российские войска столкнулись на первом этапе СВО.

В России нет единого мнения по поводу того, как именно успокаивать присоединённые территории. Если народ более склонен к жёстким мерам (посадить, расстрелять), то отдельные политики и даже целые ведомства пытаются предложить сверхмягкую политику, сродни большевистской коренизации. Массово издать учебники украинского языка, начать преподавать «правильную» украинскую историю, поддерживать народные песни, пляски, промыслы и т. д. Тогда, мол, народ оценит и потянется к свету.

Не оценит. Опыт Российской и Австрийской империй, а также Второй и Третьей Речи Посполитой, свидетельствует о том, что любые уступки национал-автономистам, даже в области культуры, приводят к взрывному росту низового (бытового) национализма, служащего питательным бульоном для национализма политического (верхушечного), но равно питающего и «борьбу за независимость». Если враждебной идентичности создавать тепличные условия, она не перестанет быть враждебной, но её позиции в обществе резко усилятся.

В то же время пацификация не должна срываться в банальный террор. Террор плодит недовольных, обиженных, желающих отомстить. Причём стремление к мести легко пронизывает ткань всего общества: какие бы зверства ни творили «мстители», для своих они всегда «герои», которым следует помогать.

Каким же образом, не прибегая к массовому террору, разорвать союз боевиков и поддерживающего их местного населения. Ответ на этот вопрос был дан в СССР и в Польше в конце сороковых – начале пятидесятых годов прошлого века, в ходе борьбы с бандеровщиной. Наиболее эффективной показала себя политика выселений. Семьи и целые сёла, уличённые в связях с бандами, отправлялись на новое место жительства за три-девять земель. На Волге и в Сибири, в Казахстане и в Заполярье мирные крестьяне, сочувствовавшие бандеровщине, оказывались оторваны от лесных бандитов. Те, в свою очередь, лишались гарантированных мест для отдыха, регулярных поставок продуктов, глаз и ушей, собиравших для них разведывательную информацию.

Попытки бандеровцев привлечь к сотрудничеству изначально нелояльные им общины, упирались в вооружённый местный актив. Ломая сопротивление этого актива, бандеровцы сами переходили к политике массового террора, превращаясь из бандитов идейных в бандитов обычных – убийц и грабителей. Население, столкнувшись с бандеровским террором, видело во власти единственного защитника и начинало более активно с властью сотрудничать. У бандитов земля начинала гореть под ногами. Подозрительность начинала разъедать их собственные ряды. Эту тенденцию власть усиливала периодическими амнистиями добровольно сдавшимся. Испачканные кровью