Читать книгу - "Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон"

еще подбрось в печку угля.

Теперь сестра уставилась на меня. Уж очень все необычно. Однако она не произносит ни слова. Молча закладывает в печку уголь и заваривает чай.

Макс то ли уснул сидя, то ли потерял сознание. Я расстегиваю его рубаху и обнаруживаю, что его рваная одежда задубела от засохшей крови. Он просыпается, когда стягиваю с него прилипшую к телу одежду, и сдавленно постанывает от боли. На одной стороне туловища у него содрана кожа; рана неглубокая, но по всей поверхности, а на груди огромный синяк, я такого никогда не видела. Он, как чудовищный фиолетово-малиново-зеленый цветок, покрывает всю грудь от подмышки до подмышки и спускается вниз по животу. Я готова поклясться, что ребра у него сломаны.

Остается лишь радоваться, что его не застрелили.

Вода на плите немного согрелась, и я начинаю осторожно смывать засохшую кровь с лица и груди Макса, из-за чего его раны местами снова начинают кровоточить. Все это время Хелена неподвижно стоит у меня за спиной, и я обнаруживаю ее, лишь когда в чашке, которую она держит в руках, звякает ложечка. Она боится подойти к нам ближе и передает чай мне.

– Возьми, – я протягиваю чашку Максу, – выпей.

Он пытается пить, но покрытые коростами руки не слушаются, его все еще бьет крупная дрожь. Мне приходится придерживать чашку. После этого сажусь с ним рядом и продолжаю отмывать его от крови и грязи, стараясь по возможности не причинять боль. И вдруг он начинает плакать. Слезы катятся из-под опущенных век по небритым щекам.

О, Макс…

Я хочу знать, что он пережил. И где все остальные.

Но не хочу расспрашивать при сестре.

Отмыв его насколько возможно, я натягиваю на себя платье и вытаскиваю из-под него ночную рубашку. После этого надеваю ее на Макса, помогая ему просунуть израненные руки в рукава. Мне не хочется, чтобы он испачкал кровью простыни. Пусть уж лучше рубашка будет в пятнах, не так уж она и хороша.

– Снимай брюки, – приказываю я ему, – мы уложим тебя в постель.

Он повинуется и осторожно опускает голову на подушку, – я вижу, как ему больно, – затем медленно вытягивает ноги под одеялом. Я укрываю его до самого подбородка. Еще пару минут Макса сотрясает дрожь, но вскоре он проваливается в сон.

Хелена сидит на полу возле плиты, скрестив ноги и поджав под себя пятки, и пристально наблюдает за происходящим.

– Стефи, – наконец спрашивает она, – кто он такой?

– Его зовут Макс. Он раньше здесь жил.

Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

– Это твой друг? Он называл тебя «Фуся».

Я смотрю на Макса, прислушиваюсь к его прерывистому дыханию.

– Да, это мой друг. Его семья… они все здесь так меня называли.

– Он еврей?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Почему ты об этом спросила?

– Потому что его били.

Потому что в мире, в котором живет моя сестра, евреев избивают. Ничего другого она просто не помнит. Я встаю рядом с ней на колени так, чтобы при свете лампы она видела мои глаза.

– Макс – это наша тайна, – говорю я ей. – Это наш с тобой очень большой секрет, о котором мы не должны никому рассказывать. Ни Эмильке, ни твоим подружкам на улице, никому. Если мы проговоримся, Максу будет очень плохо, даже хуже, чем сейчас. Понимаешь?

Хелена кивает с очень серьезным выражением лица, и мне кажется, что она все поняла, но тут сестра спрашивает:

– И он будет спать на нашей кровати?

– Да. Он будет спать на нашей кровати.

Она покорно вздыхает. Глаза у нее закрываются.

Я сооружаю для Хелены гнездышко из своего пальто рядом с печкой, подсовываю ей под голову вместо подушки свернутую валиком юбку и иду к входной двери, чтобы просунуть сквозь ручку ножку стула. Когда возвращаюсь в комнату, Хелена уже спит. Улица за нашими окнами пуста и угрюма. Я подпираю стулом дверь спальни, задуваю огонь в лампе, пододвигаю другой стул к кровати и сажусь рядом с Максом.

Вглядываюсь в его покрытое синяками, с содранной кожей лицо. Он жив. Дышит. Изранен. Но он живой. И вдруг понимаю, что, возможно, мне не хочется знать о том, что случилось, потому что это знание причинит боль.

Внезапно просыпаюсь. Оказывается, и не заметила, как уснула. Выпрямляю спину и протираю глаза. Хелена мирно спит, свернувшись калачиком в своем гнездышке из пальто. Но Максу снится сон.

Это не просто сон – его мучает кошмар.

Его голова мечется по подушке, рукой с содранной кожей он прикрывает глаза.

– Mame, – бормочет он.

– Ш-ш-ш, – шепчу и кладу руку ему на грудь. Он снова что-то бормочет, и я наклоняюсь к нему поближе, но не могу разобрать слова. Может быть, это «Эрнестина» или что-то другое, но вдруг он отчетливо произносит:

– Прыгай. Прыгай!

Вместе с криком Макс широко открывает глаза. Я зажимаю ему рот ладонью, и на мгновение мне кажется, что он может меня ударить. Наконец в глазах у Макса появляется осознанное выражение, и он перестает метаться. Я убираю ладонь и качаю головой.

Он кивает, все еще тяжело дыша.

Некоторое время сижу молча, давая ему успокоиться, затем спрашиваю:

– Хочешь поесть?

Он снова кивает. Даю ему ломоть хлеба с остатками масла и чашку воды. Макс приподнимается в постели, чтобы поесть, а я пристраиваюсь на краешек кровати рядом с ним, стараясь не шевелиться, чтобы не причинить ему боли. Больше не могу сдерживаться. Я должна знать.

– Макс.

Он застывает.

– Где Хаим?

Он не смотрит на меня. Снова опускается на подушку, моргает, глядя в темный угол комнаты.

– Это твоя сестра? – спрашивает он.

– Да.

Я выжидаю минуту, потом повторяю вопрос:

– Макс, где Хаим?

– Его нет, – отвечает тот шепотом. – Он не спрыгнул. Обещал, но не прыгнул.

– Что произошло?

Он опять, моргая, смотрит в пустоту, и мне кажется, что не станет отвечать, но наконец говорит:

– Мы построили укрытие. Тайник в подвале. Туда вела дверь, но мы ее замаскировали, построив поверх нее стену, а подвальные окна заложили мешками с песком и засыпали соломой. Когда началась акция, мы, пятьдесят или шестьдесят человек, спрятались там в темноте…

Я помнила это чувство, когда мы прятались во время бомбежки.

– А где были Хирши? И Шиллингеры?

Макс покачал головой.

– Их не было в списке. Гестаповцы ходили от квартиры к квартире и тех, кто был в списке, но не явился на сборный пункт, расстреливали на месте. Нам было слышно. Выстрел за выстрелом. Снова и снова. Может, было бы