Читать книгу - "Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт"

это в порядке вещей?.. Такие мысли пришли мне в голову, когда я впервые увидел заградительный аэростат ПВО.　

Шофер, притормозив у двухэтажного особняка, где находится Совинформбюро, сказал, что до войны здесь было немецкое посольство. Прежде чем войти, я задержался перед фасадом: богатый портал, украшенный полуколоннами и фонарями-бра, гранитные ступени, высокие парадные двери с витражами, над входом декоративный балкончик с ажурной оградой, и лепнина в виде мужских масок над решетками первого этажа. Здание со своими тайнами. За тяжелыми дверьми, в полутемном фойе сидел у конторки капитан с васильковыми погонами. При моем появлении он встал, я предъявил документы и объяснил, что мне нужен секретарь комиссии. Вскоре я оказался в небольшом кабинете, хозяйкой в котором была молодая женщина не старше тридцати: правильный овал лица, вьющиеся каштановые волосы, собранные на затылке и миндалевидные глаза с разрезом чуть вверх, к вискам. Одета была в темно-синюю шелковую блузку, застегнутую у воротничка белой камеей, и черную юбку — строго и нарядно. Во мне проснулся режиссер: «Хоть сейчас на сцену в какую-нибудь пьесу Афиногенова». Запомнил так подробно потому, что после Люси это была первая женщина, с которой я разговаривал.　

Анастасия Павловна была приветлива и внимательна, серьезна и улыбчива одновременно, на вопрос об Алексее Толстом ответила, что «наш большой писатель всё ещё в эвакуации в Ташкенте», но она знает, кто мне нужен.　

— Я дам вам адрес Игоря Эрберга и позвоню о вашем приходе. Это его тема, так что идите прямо сейчас, пока он не в отъезде. Он живет в гостинице «Москва», с моей запиской вас туда пропустят.　

Она мне понравилась, и я вспомнил слова майора Агеева «военным не отказывают», сказанные, правда, по другому поводу.　

— Можно личный вопрос? Вы заняты сегодня вечером?　

Спрашивая, я совершенно не представлял, что делать, если она вдруг, против ожидания, согласится со мной встретиться. Ни денег, ни крыши над головой… И зачем ей нужен какой-то штрафник? Но важна попытка, не спросишь и будешь себя винить, что упустил возможность. Как говорил Наполеон, главное — ввязаться, а там посмотрим.　

Она подняла улыбающиеся глаза и ответила строгим голосом учительницы: «Я каждый вечер занята. Скажу вам по большому секрету: уже два года я в гражданском браке. Успешной встречи с Эрбергом!»　

Ничего не оставалось, как поблагодарить за адрес и попрощаться. Идя по улице, я обдумывал выражение «гражданский брак», которое услышал впервые. У нас, в провинциальном Ростове, так не выражались. Что же она имела в виду? Почему не сказала просто: «Я в браке уже два года»? И каким еще может быть брак, если не гражданским? Неужели церковным?.. Но это — до революции, среди сверстников я не знаю никого, кто венчался в церкви. Если брак фиксируют в райотделе Записи актов гражданского состояния (ЗАГС), выходит, каждый брак у нас — гражданский?..　

Время — около полудня, солнечный морозный день, центр столицы. Мне не верилось, что это я, Сашка Пехорский, нахожусь тут, в десяти минутах ходьбы от Кремля. И после всего пережитого, перед скорой отправкой на передовую эта прогулка стала для меня подарком судьбы. Дойдя до конца улицы Станиславского я сворачивал все время направо: сперва в Елисеевский переулок, с него в Брюсов, дальше — в Газетный, последний перед улицей Горького. В переулках, прилегающих к главной улице, разрушений не заметил. Осенью и зимой 41-го город бомбили, но здесь, на пути от «Совинформбюро» к гостинице «Москва» картина резко отличалась от той, что на окраине.　

Я шел не спеша по заснеженному, в наледях тротуару и рассматривал прохожих. При встрече с военными подносил правую ладонь к шапке. Мужчины всегда отвечали, женщины в форме — только младшие по званию, их мое приветствие почему-то смешило. В самом деле, чего им бояться, я же не генерал, разнос «за неотдание чести» не устрою… Одна, старший лейтенант медслужбы, с усмешкой бросила: «Уставов начитался?» Надо сказать, женщины встречались чаще, причем разного возраста и разнообразно одетые. Девушки — в шинелях и «кирзачах», городские дамочки постарше — в пальто с приподнятыми валиком плечами, с лисой на воротнике, в круглых шапочках, в невысоких (по сравнению с сапогами) ботиках, третьи, деревенского вида бабы, — в плисовых душегрейках или ватниках, повязанные темно-коричневыми или темно-серыми платками, обутые в валенки с калошами. Все спрошенные охотно объясняли дорогу, уж в чем в чем, а в этом, действительно, не отказывали… Да, прав был майор Агеев, просто я его не так понял.　

Громкое имя Игоря Эрберга знали на фронте и в тылу, его военные очерки в «Красной Звезде» и «Огоньке» зачитывали до дыр. Я ликовал от мысли, что удастся рассказать ему правду о Собибуре. У поворота на Горького меня остановил патруль (два солдата и лейтенант) и потребовал документы. На угловом доме на уровне второго этажа висел большой плакат: три флага веером, красный посередине английский и американский по бокам, и надпись: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Улица Горького по сравнению с переулками весьма оживлена, и чем ближе к Красной площади, тем больше «виллисов», «эмок», грузовиков и спешащего пешим ходом народа.　

Крыша гостиницы сплошь уставлена зенитками, здесь, перед Красной площадью, — последний рубеж ПВО. У главного входа дожидались начальства с полдюжины автомобилей, перед ними расхаживали, согреваясь, постукивая каблуком о каблук, шоферы в полевой форме. Все время кто-то заходил, выходил, группами и в одиночку, военные и гражданские, жизнь у парадного подъезда кипела. Вдали, перед фасадом Большого театра, я заметил обломки выставленного на обозрение «юнкерса». Ограждение — частокол из авиабомб, поставленных на хвосты. Кабина смята в лепешку, чуть припорошенные снегом черные крест на его фюзеляже и свастика на хвосте были отлично видны. Никто кроме меня, похоже, не обращал на них внимания. А мне они напомнили о многом.　

В просторном мрачноватом вестибюле гостиницы у меня снова проверили документы и объяснили, как пройти. Первое впечатление, вернее сказать, ощущение: роскошь, пришедшая в упадок. Трещины на потолке, разрушенная лепнина, осыпавшаяся штукатурка, из дыр глядит дранка, и в больших фарфоровых кашпо поникшие, забывшие поливку растения. По лестнице (лифт не работал) я поднялся на шестой этаж и долго шел по слабоосвещенному коридору. Нужная дверь была в самом конце. Дойдя, постучал.　

— Входите, открыто.　

Мизансцена была такая.　

Игорь Эрберг, в профиль к входящему и держа чуть на отлете руку с дымящейся трубкой, сидел за широким заваленным бумагами и книгами письменным столом; прямо перед ним — «ундервуд», в который заправлен чистый лист. Он явно