Читать книгу - "Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт"

у Шломо, он имеет на нее полное право. И объявил Шломо старшим на время моего отсутствия. После этого мы ушли. Разведчики побывали в деревне, выяснив ситуацию, мы передвигались по лесу до рассвета, а потом залегли. С тех пор ни с кем из узников мы не встречались, и я ничего не знаю об их судьбе. Но я хочу думать, что им удалось спастись.

Возможно, я когда-нибудь смогу описать наш пятидневный путь по лесам, переход Буга, партизанский отряд им. Щорса, в составе которого я воевал, а затем, после освобождения Белоруссии, проверки СМЕРШа и всё, что мне довелось пережить до зачисления в 15-й штурмовой батальон. Но сейчас я хочу рассказать о другом.

Майор Агеев формировал в подмосковном Нахабине батальон из младших офицеров РККА. Ко времени нашего знакомства ему было уже лет сорок пять, на меня он произвел впечатление профессионального военного и в то же время интеллигентного человека. Это слово приобрело у нас отрицательный оттенок, но я употребляю его в другом смысле. Я не хочу сказать, что все военные у нас сплошь неинтеллигентные люди, вовсе нет, говорят, один красный маршал даже на скрипке играл, пока его не расстреляли…　

Короче говоря, Виктор Петрович был первым, кому я показал свои еще не оконченные тогда записи. Он быстро прочел, вернул и сказал: «Есть о чем поговорить, обождите, я найду для этого время».　

Молодые парни, жившие со мной в казарме, еще недавно младшие командиры, были теперь штрафниками, которым предстояло «искупить кровью свою вину перед Родиной». Некоторые, находясь в армии, совершили проступки уголовного характера. В мирное время многим из них понадобились бы услуги моего отца, известного ростовского адвоката… Другие проявили малодушие, оставили боевые позиции во время атаки противника. Двое, Димка Кравченко и Сева Гришанов, побывали в плену и сумели бежать. В общем, люди как люди. Всем нам предстояло «искупить кровью».　

Штурмовой батальон, сокращенно ШБ — то же, что и штрафной, только формируется он не из рядового и сержантского состава, а из младших командиров. Виктор Петрович Агеев по происхождению был из дворян, и военную службу начал прапорщиком в царской армии. Он успел повоевать с немцами в Первую империалистическую войну, за что награжден был офицерским «Георгием I степени». О «Георгии» — это он мне признался в обмен на мою откровенность, такой орден в Красной Армии он, знамо дело, не носил. Но хранил. Майор Агеев лично руководил обучением, присматривался к людям, формировал отделения, назначал лейтенантов на должности сержантов и старшин, старлеям давал взводы, капитанов поставил ротными, а сам должен был возглавить созданный им ШБ № 15 и ехать с нами на фронт. Наш разговор состоялся в «ленинской комнате» учебно-войсковой части через день после прочтения моих записок.　

Майор Агеев сказал, что с первых дней обратил на меня внимание. Я, по его мнению, выделяюсь среди остальных штрафников. Потом он меня около получаса расспрашивал. Дело в том, что в тех записках я описал только первые две недели в Собибуре, а он хотел узнать все. Выслушав, Виктор Петрович сообщил, что в Москве с 42-го года работает государственная комиссия, она занимается расследованием злодеяний гитлеровцев и их пособников по отношению к мирному населению: «Вам нужно встретиться с писателем Алексеем Толстым или с академиком Тарле, оба они — члены комиссии».　

Имя Алексея Толстого я, конечно, знал, читал его повесть «Хлеб» об обороне под руководством И. В Сталина города Царицына в Гражданскую войну. Об историке Тарле услышал впервые. И я тут же подумал, что если с Толстым или с этим Тарле когда-нибудь встречусь, то показывать такому человеку свою писанину не буду; расскажу, как было, и пусть уж он сам запишет с моих слов.　

— Имена преступников должны быть названы. После Победы они прозвучат в судах и будут покрыты позором, — так Виктор Петрович тогда сказал. — Я всю жизнь в армии. Для военного позор — убивать пленных и гражданских. Одно дело — действия против вооруженного противника, и совсем другое — убийство безоружных людей.　

И дальше я услышал неожиданное. Чтобы помочь работе государственной комиссии, он, майор Агеев, под свою ответственность и мое честное слово командирует меня в Москву, выписывает увольнительную, паек и суточные на три дня. Завтра в семь утра из части пойдет машина. Обратно — на попутках, по трассе их много, а военным не отказывают.　

Надо сказать, что мы не имели права покидать часть, никаких отлучек нам не полагалось, не говоря уж о суточных. И с его стороны отпускать побывавшего в плену штрафника, да на три дня, да еще в Москву — это был поступок! А если комиссия с проверкой? Или опоздает человек?　

Я смотрел на него и молчал, не зная, как благодарить.　

— Насколько я понимаю в людях, вы меня не подведете — сказал он в конце разговора.　

Из «ленинской комнаты» я отправился в каптерку и получил новое обмундирование, в том числе шинель и сапоги. Сапоги и ушанку примерил, остальное мне каптер выбрал сам, сказав, что у него глаз наметанный и, вообще, «здесь тебе не ателье». Все полевого образца, но парадную форму прибережем до Победы. Завтра мне впервые предстоит надеть шинель с погонами, их ввели в Красной Армии зимой 43-го, когда я был в плену. В армейский быт возвращается непривычное слово «офицер». Оно отдает белогвардейщиной и царской армией, до этого у нас были «красные командиры» и «политруки», «комсостав». Мое звание — воентехник 2 ранга, по-новому — лейтенант, у меня темно-зеленые погоны с красной полосой посередине и двумя позолоченными звездочками. Я был первым, кто принес их в казарму. Но до чего ж люди разные: одни рассматривали с интересом, а другие, мрачно настроенные, проявили полнейшее равнодушие — дескать, какая разница, в каких побрякушках тебя похоронят?　

Ну уж нет, ребята! Вы как хотите, а я таких настроений не разделяю. Если фрицы не убили меня, когда я был у них в руках, то теперь им сделать это будет труднее. Заканчиваю писать, надо пришить погоны и выспаться перед дорогой.　

Утром выяснились две важные вещи: не только сапоги, но и новая форма мне впору. а в кабине «трехтонки» есть свободное место. Когда машина выехала на трассу, я испытал невероятный душевный подъем. Жизнь продолжается, черт возьми!　

Такое же состояние было у меня и моих товарищей, когда на пятый день нашего лесного похода мы перешли Буг. Чувство, что ты избежал смерти, отомстил врагу и с оружием в руках вернулся