Читать книгу - "Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич"

– Почему вы помогаете нам? – спросила Настя тихо.

– Почему бы и нет? – улыбнулся он. – Красивой девушке с красивым ребёнком трудно одной. Я помогу.

Так они и ехали до Питера. Там их встретила подруга, которая давно жила в городе, и взяла под крыло. Настя впервые за долгие недели почувствовала, что они в безопасности. Это был новый этап жизни, где можно снова дышать и планировать что-то своё.

Вскоре она начала работать советником по воспитанию в одной из школ Кировского района – снова среди детей, снова с возможностью учить, заботиться и поддерживать. Жизнь продолжалась, и Настя знала: они выжили, чтобы жить дальше.

Глава 11. Очередь за надеждой

Конец августа 2022 года.

У ворот пункта выдачи гуманитарной помощи уже стояла очередь – длинная, будто выросшая из самой земли. Двери открывались в одно и то же время каждый день, и люди приходили заранее, чтобы успеть. Не потому что жадные – потому что больше негде было взять.

Металлические ворота скрипнули, и очередь потянулась вперёд – медленно, без криков, но с такой внутренней напряжённостью, что воздух дрожал. Здесь выдавали всё: крупу, муку, детское питание, одежду, иногда даже обувь. И каждому – как получится.

Алёна приехала с тем же грузовиком, что привозил помощь из Донецка. Тележки выгружали прямо на солнце. Она таскала коробки вместе с волонтёрами – не потому что «положено», а потому что по-другому здесь никто не делал. Плечо болело, футболка прилипла к спине, но она просто работала.

Потом достала телефон, начала снимать короткие ролики – «как есть». Без музыки, без особого драматизма. Просто люди, которые ждут хлеб. Люди, которые держат детей за руку. Люди, у которых осталось – жить дальше.

– Ты откуда? – спросили у неё.

– Донецк, – ответила она. – Там делаем такие же репортажи.

– А ты Ксения, да? – неожиданно спросила она, когда рядом остановилась девушка с микрофоном, вокруг которого было написано «Мариуполь-24».

Ксюша кивнула. Без лишних улыбок – те закончились у всех ещё весной. Просто констатация факта: и в Мариуполе, и в Донецке все уже знали, что здесь, на городском ТВ-канале есть неутомимый спецкор. Которого (которую!) можно увидеть везде – 24 на 7.

Они снимали рядом.

А потом вместе пошли во двор, где дети рисовали мелками на бетонном бордюре – солнце, дом, семья. Ксения записывала подводку, Алёна держала телефон.

И разговор как-то сам повернул туда, куда никто специально не ведёт – к людям, которых потеряли.

– У нас в Донецке на «Юнионе» девочка работает, – сказала Алёна, закрепляя резинку на хвосте. – Она из Мариуполя. Говорит, потеряла здесь «всех своих». В том числе лучшую подругу.

Ксения остановилась так резко, будто споткнулась:

– Как её зовут?

– Алина. Худая, с растрёпанной чёлкой, смеётся громче всех в нашей команде.

Ксения закрыла глаза. Да, это она. Точно она.

– Я думала, что всё, – сказала Ксения тихо. – Что не найду её.

– Она номер поменяла. – Алёна уже доставала телефон. – У всех «Феникс» же теперь. Записывай.

Ксения отошла в сторону, набрала. Гудок. Ещё. И вдруг – голос. Родной. Сразу – родной.

– Алло?

Пауза, в которой уложились полгода, подвал и одно лето.

– Алиночка… – сказала Ксения. – Это я.

Тишина. А потом – короткий всхлип. И – смех, сквозь слёзы:

– Ты жива? Значит, всё не зря. Я завтра приеду.

– Я буду ждать.

Ксения вернулась к Алёне – глаза красные, но улыбка настоящая:

– Спасибо.

– Да ну, – махнула Алёна. – Люди должны находить друг друга. Иначе весь этот хаос – просто хаос.

Ксения усмехнулась:

– Ты говоришь так, будто знаешь это наверняка.

– Знаю, – ответила Алёна, не отводя взгляда. – Я ведь уже приезжала сюда. На Пасху.

– На Левый берег? – уточнила Ксения.

– Да. Начало апреля. Город тогда ещё не полностью был освобождён. С «Азовстали» слышны были взрывы. Мы ехали в храм. Я на Левом берегу никогда не была – даже в детстве. Хотя в Мариуполе бывала: лет в десять, родители возили на море. Помню электрички, вокзал… А Левый берег всегда был где-то отдельно, на карте моего детства.

Она подождала пару секунд и продолжила:

– И вот – Пасха. Храм. Люди. У многих дома сгорели, у кого-то родные погибли. Ничего нет. Но они приходят с благодарностью. Не за то, что им что-то дадут – а за то, что остались жить. Понимаешь?

Ксения кивнула. Молча.

– А тем, кто не смог собрать корзину – выдавали куличи. Чтобы никто не чувствовал: «У меня хуже». Очень спокойно, по-человечески. Просто – бери, мы вместе.

Алёна чуть улыбнулась – потому что воспоминание тёплое.

– Когда мы выходили, у ворот сидел дедушка. Один кулич в руках. И он плакал. Не ругался, не просил – просто плакал.

– Ты подошла? – предположила Ксения тихо.

– Конечно. Спросила, что случилось. Предложила поделиться куличами – у нас тоже были с собой. А он говорит: «У меня телефон месяц как сел. Зарядить негде. Ноги не идут. А у меня дочка в России. Я просто хочу сказать ей, что я жив».

Ксения закрыла глаза – на вдох.

– Мы нашли сеть. Позвонили. Он помнил номер наизусть, представляешь? Они говорили долго. Плакали оба. Мы отправили ей его фотографию. Она сказала: «Спасибо, что вы его нашли». А он сказал: «Вы вернули мне семью».

Алёна посмотрела куда-то поверх домов:

– И самое странное – он не взял наши куличи. Свой отдал нам. Типа «разделите радость». Не горе. Радость.

Помолчала. Вдохнула:

– И я тогда поняла: всё, что мы делаем – должно быть про это. Про то, чтобы человек знал, что он не один.

Ксения тихо ответила:

– Вот теперь понимаю, почему ты здесь.

Алёна улыбнулась коротко, устало:

– А я – почему ты.

Они ещё долго ходили по двору – снимали, расспрашивали людей, помогали передавать коробки с крупой, записывали короткие интервью. Никаких больших слов. Просто день, в котором кто-то получил молоко и сахар, кто-то – новую одежду, а кто-то – возможность расплакаться, не стыдясь.

Ксения работала уверенно, собранно, как всегда, но внутри у неё что-то мягко сдвинулось. Не от грусти и не от боли – от того, что рядом оказался человек, который тоже понимает. Не объясняет. Не напрашивается. Просто стоит рядом в кадре и в жизни.

Алёна тоже не спешила уезжать. Снимала стены, лица, остановки, ржавые качели на школьном дворе – как будто хотела убедиться, что город запомнит её так же, как она его.

Когда солнце скатилось к горизонту, они разошлись почти без прощаний – усталые, но спокойные. И