Читать книгу - "ЯЛТА-1945: Вызовы современности. Ялтинско-Потсдамская система международных отношений и вызовы современности - Е. А. Бондарева"

действий в Европе: первоочередной проблемой, которой оказалась озабочена администрация Ф. Рузвельта, была не выработка стратегии победоносного участия США в войне, а создание всемирной организации, которая после окончания войны должна будет прийти на смену Лиге Наций. Как указывает американский историк, уже к концу 1942 г. администрация Ф. Рузвельта активно разрабатывала концепцию новой международной организации «с универсальным членством в ней всех стран и участием США». Хотя в тот период мало кто в мире всерьез задумывался о создании организации подобного рода после окончания очередного мирового катаклизма.

«Почему Соединенные Штаты решили в первую очередь создать то, что стало Организацией Объединенных Наций? – писал американский историк. – Почему выбор пал на универсальность формы, охватывающей каждое государство, независимо от того, насколько малым оно является, в противовес таким альтернативам, как свобода односторонних действий, англо-американское партнерство, альянс великих держав или отдельные региональные системы? Удивительно, но этот вопрос остается без ответа до сих пор (курсив мой. – В.В.)»[73].

Именно в период с 1940 по 1943 г. администрация Ф. Рузвельта была активно занята разработкой концепции международной организации фундаментально нового типа, которая не особенно просматривалась в уставных документах ООН более позднего времени. Инструментальный характер ООН мыслился в рамках общей стратегии англосаксонского доминирования в послевоенном мире, основанной на представлении, что «Соединенные Штаты должны защищать не только все западное полушарие, но и, по сути, весь мир… В итоге сформировалось новое беспрецедентное понимание целей и задач внешней политики США: Соединенные Штаты должны обладать превосходящей военной мощью на максимально возможном пространстве земного шара»[74].

Этот подход нашел свое отражение в Атлантической хартии, которая была подписана Ф. Рузвельтом и премьер-министром Великобритании У. Черчиллем 14 августа 1941 г. на военно-морской базе Арджентия (о. Ньюфаундленд). Атлантическая хартия, указывает С. Вертхайм, «знаменовала собой апогей интереса Америки к объединению с Британской империей для установления своего мирового господства»[75]. При этом американский историк выступил категорически против широко распространенного в исторической литературе тезиса о том, что Атлантическая хартия 1941 г. явилась предтечей создания ООН[76]. Как он указал в своем исследовании, «для Рузвельта хартия не имела ничего общего с этой идеей. Когда Черчилль предложил поддержать «эффективную международную организацию», Рузвельт вычеркнул эту фразу, сведя формулировку к «более широкой и постоянной системе общей безопасности». Он сказал премьер-министру, что только Америка и Британия, а не какая-то всемирная организация, могут поддерживать мир после войны»[77].

Что же побудило Ф. Рузвельта совершить разворот на 180° и даже претендовать на то, чтобы считаться «основоположником» международной организации нового типа? Причины следует искать прежде всего в неприятии Атлантической хартии американской общественностью и немалой частью политической элиты. В США по горячим следам были склонны рассматривать хартию как победу Великобритании, которая сумела навязать США трансформацию британской империи в англо-американскую империю[78]. Ф. Рузвельт тотчас дал указание проработать идею создания международной организации для нейтрализации опасений относительно того, что в августе 1941 г. США и Великобритания приняли формулу «американо-британского империализма». В итоге интенсивных экспертных проработок под эгидой Государственного департамента родилась концепция международной организации, которая не просто органически дополнила бы претензии англо-саксонского мира на мировое господство, но и явилась бы логической формой реализации гегемонистских устремлений Америки. Вот так и произошло оформление принципиально новой внешнеполитической доктрины США, согласно которой «Соединенные Штаты должны были возглавить послевоенный мир, а всемирной организация надлежало стать основным каналом реализации их главенства»[79].

Нападение Японии на американскую военно-морскую базу Перл-Харбор 6 декабря 1941 г. явилось катализатором и последним доводом для принятии концепции, «синтезировавшей, по сути, мировое превосходство Америки в партнерстве с Британией с универсальным, по форме, объединением. Было сочтено, что любая новая организация станет красивой оболочкой того, что в действительности формирует мировой порядок: подавляющей силы принуждения, которая наготове прежде всего у Америки»[80].

Важнейшая проблема, которую в 1942–1943 гг. решали аналитики Государственного департамента, состояла в том, каким образом совместить централизованный контроль над деятельностью новой международной организации с максимально широким участием стран мирового сообщества в ее деятельности. Тогда и возникла идея «Большой четверки», руководимой Соединенными Штатами и включающей, помимо Великобритании и СССР, либо Францию, либо Китай, как органа, располагающего реальной властью. Причем создать такой орган надо было, «не отбрасывая малые государства». Поэтому было предложено, чтобы в нем в порядке ротации (и не имея права вето) заседали четыре-пять малых стран, представляющих разные регионы мира. Как заверял в ходе обсуждений советник Рузвельта И. Боумен, это отнюдь не противоречило главной цели создания «Большой четверки», которая заключалась в том, чтобы, в отличие от «стерильной» конструкции Лиги Наций, где все решения требовали единогласия, «сохранять контроль в руках «тихой неосязаемой организации» за кулисами»[81]. Более того, для реализации этого замысла обязательно требовалось, как выразился директор Совета по международным отношениям Г. Ф. Армстронг, «привить максимально широкое чувство сопричастности» (к деятельности будущей организации) остальным странам – именно «привить», подчеркивает Вертхайм, «поскольку по существу речь шла о симуляции участия». В том же духе вполне откровенно высказывался и заместитель госсекретаря С. Уэллес[82].

Подытоживая свой анализ расчетов Вашингтона, связанных с созданием ООН, американский историк пришел к твёрдому и определённому выводу, что «решение создать Организацию Объединенных Наций объяснимо только как часть, и подчиненная часть, стратегического американского стремления к глобальному политико-военному превосходству[83]. Алгоритм функционирования новой международной организации мыслился таким образом, что «в грядущую эпоху американского лидерства Соединенные Штаты будут осуществлять контроль, но каждой стране будет дано право голоса. Малые державы будут «проветриваться» на Американском форуме, именуемом Организацией Объединенных Наций, присягая на верность новому мировому порядку, даже когда им будет разрешено выпускать пар»[84].

Как указывает С. Вертхайм, уже к 1947 г. все первоначальные расчеты и надежды аналитиков Государственного департамента, разрабатывавших исходную концепцию ООН – «видение единого открытого мира – организованного под американским руководством, с сотрудничеством великих держав и всеобщим участием – уступило место расколу холодной войны»[85]. В дальнейшем работа Совета Безопасности стала часто заходить в тупик, а Генеральная Ассамблея после быстрой деколонизации в 1950–1960-х гг. превратилась в антиамериканский форум, поскольку страны глобального Юга оказались в ООН большинством. «Внутри США ООН стала объектом националистических нападок и теорий заговора. Можно сделать вывод, что американское видение интернационализма времен Второй мировой войны оказалось полностью провальным»[86].

Расхождение между видением желаемого послевоенного устройства, которое администрация Ф. Рузвельта связывала с созданием ООН, и реальностью, с которой США столкнулись во внешнем мире, отказавшись от своей более чем полуторавековой стратегии изоляционизма, невольно наводит на мысль, что исходный замысел ООН, авторство которого справедливо приписывают Ф. Рузвельту, представлял собой «ящик Пандоры». На первый взгляд он казался весьма ценным «подарком», но с течением времени