Читать книгу - "Солдаты Саламина - Хавьер Серкас"

занятой, и, несомненно, именно поэтому он и не смог ответить на мои сообщения, но Агирре сам с ним поговорит в ближайшее время. В совершенном раздрае я вернулся к своему столику и всей душой возненавидел мадридского романиста, который, оказывается, все еще продолжал разглагольствовать.

Три дня спустя мне позвонил Фигерас. Он попросил прощения, что не отвечал раньше (говорил он очень медленно, и голос его казался каким-то далеким, как у совсем пожилого или даже больного человека), упомянул Агирре и спросил, не передумал ли я с ним встретиться. Я не передумал, но договориться оказалось непросто. Мы перебрали все дни на этой неделе и перешли на следующую, а потом перебрали все бары в городе (начиная с «Бистро», которого Фигерас не знал) и остановились на «Нурии» на площади Поэта Маркины [8] рядом с вокзалом.

Через неделю, почти за четверть часа до условленного времени, я уже был на месте. Я очень хорошо помню тот вечер, потому что на следующий день улетал в Канкун со своей девушкой (третьей по счету с момента развода: первая была коллега по газете, вторая работала в сети бутербродных Pans and Company). Девушку мою звали Кончита, и трудилась она гадалкой на местном телевидении — под псевдонимом Жасмин. Кончита меня слегка пугала, но я подозреваю, что мне вообще всегда нравились слегка пугающие женщины, и, уж конечно, я заботился о том, чтобы не попасться в ее обществе на глаза знакомым, причем стеснялся не самого романа со знаменитой га-далкой, а скорее вызывающего внешнего вида своей возлюбленной (крашеная блондом шевелюра, кожаная мини-юбка, обтягивающие топики, туфли на шпильках). Кроме того, Кончита, к чему скрывать, была женщиной своеобразной. Помню, как я впервые привел ее к себе. Пока я боролся с замком в парадной, она сказала:

— Не город, а говно какое-то.

Я спросил — почему?

— Ну ты сам посмотри, — ответила она и с выражением глубочайшего отвращения указала на табличку на доме: «Проспект Льюиса Перикота, специалиста по доисторическому периоду». — Неужели нельзя было назвать улицу в честь нормального ученого? И как вообще изучать времена, когда история еще не началась?

Кончите страшно нравилось встречаться с журналистом («интеллектуалом», как она выражалась), и хотя я практически уверен, что она не дочитала ни одной моей статьи (разве что совсем коротенькие заметки), она всегда делала вид, будто внимательно их читает, а на почетном месте в ее гостиной, вокруг Святой Девы Гваделупской, установленной на подставке, лежало по экземпляру каждой из моих книг, заботливо обернутому в целлофан. Я так и видел, как она сообщает всем своим полуграмотным подружкам, стоит им оказаться у нее в гостях: «Это мой написал». Когда мы познакомились, Кончита только-только разошлась с эквадорцем по имени Два-Два Гонсалес — отец назвал его в честь результата, с которым его любимая футбольная команда единственный раз в своей истории не проиграла чемпионат страны. Чтобы пережить разрыв с Два-Два — которого она встретила в тренажерном зале, где тот упражнялся в культуризме, и которого в добром расположении духа ласково называла Ничья Гонсалес, а в дурном — Мозг Гонсалес, поскольку считала не очень умным, — Кончита переехала в Куарт, деревушку неподалеку от города, и за смешные деньги сняла огромный разваливающийся дом посреди леса. Мягко, но неотступно я убеждал ее вернуться в город, и аргументов у меня было два — очевидный и скрытый, общественный и частный. Аргумент общественный состоял в том, что жить в отдельно стоящем доме, да еще и под покровом леса опасно, но однажды туда попытались проникнуть два злоумышленника, и Кончита, которая находилась в тот момент дома, забросала их камнями и гналась за ними до самой опушки, и мне пришлось признать, что опасность в этом доме может подстерегать только непрошеного гостя. Частный же аргумент был такого свойства: прав у меня не было, а значит, от меня до Кончиты и в обратном направлении мы могли добраться только на Кончитином «фольксвагене», драндулете настолько древнем, что он вполне мог бы вызвать живой интерес Льюиса Перикота, специалиста по доисторическому периоду. Кончита всегда водила так, будто спешила предотвратить нападение на ее дом, происходящее в данный момент, а все остальные автомобили вокруг поголовно управлялись преступниками. Поэтому любое перемещение в машине с моей девушкой, обожавшей водить, было чревато риском, на который я мог пойти только в весьма исключительных обстоятельствах: таковые, впрочем, складывались куда как часто, по крайней мере поначалу, — я, помнится, много раз ставил жизнь на кон и ездил на «фольксвагене» Кончиты от меня к ней и от нее ко мне. В остальном — хоть, боюсь, тогда я не был готов это признать — Кончита мне очень нравилась (во всяком случае, сильнее, чем коллега из редакции и девушка из Pans and Company, но, пожалуй, не так сильно, как моя бывшая жена) — настолько, что в ознаменование девяти месяцев со дня, как мы начали встречаться, я поддался на уговоры провести две недели в Канкуне, который мне представлялся жутким местом, и я лишь надеялся, что приятная компания Кончиты с ее безудержной жизнерадостностью сделает его более или менее сносным. Так что в тот вечер, когда мы встречались с Фигерасом, чемоданы у меня были уже сложены, а сердце замирало в предвкушении поездки, временами (но только временами) казавшейся мне опасным безрассудством.

Я сел за столик в «Нурии», заказал джин-тоник и стал ждать. Не было еще и восьми; напротив меня, по ту сторону стекла, на террасе бара сидело множество народу, а чуть дальше по надземным путям пролетали время от времени пассажирские поезда. В парке слева, под удлиняющейся тенью платанов и присмотром мам, качались на качелях дети. Помню, я подумал про Кончиту, которая незадолго до того удивила меня, заявив, что не намерена уйти из жизни бездетной, и про бывшую жену, которая много лет назад рассудительно отвергла мое предложение завести ребенка. Подумал, что если заявление Кончиты является намеком (я начинал догадываться, что так оно и было), то поездка в Канкун — шаг вдвойне ошибочный: я уже не хотел иметь детей, а уж иметь общего ребенка с Кончитой и вовсе казалось мне верхом гротеска. Почему-то я вспомнил про отца и снова почувствовал себя виноватым. «Совсем скоро, — неожиданно сказал я себе, — когда даже я не буду его помнить, он умрет полностью». В этот момент в бар вошел мужчина лет шестидесяти, вполне подходящий на роль Фигераса, и я проклял себя за то, что в последние месяцы умудрился назначить аж две встречи с незнакомцами, не условившись об опознавательном