Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

и играть по заявкам. По воскресеньям в лагерях проходили концерты: офицеры СС восседали на стульях и аплодировали понравившимся произведениям, а за их спинами – на некотором расстоянии – стояли заключенные. Играли на таких концертах салонную музыку, лагерные гимны, популярные песни из кинофильмов и попурри из оперетт.

Уцелевший польский заключенный Войцех Кавецкий вспоминал, как слышал «отрывок из оперы Верди, марш Вагнера, мелодию Оффенбаха и серенаду Шуберта. Оркестр играл великолепно»[66]. Иногда музыканты создавали новые композиции и авторские аранжировки, например «Марш трудового лагеря» Мечислава Кшиньского и Генрика Круля.

Посреди смерти и страданий нацисты цинично заставляли одних заключенных играть, а других – слушать бодрые маршевые мелодии. Рабочие регулярно получали пинки от «эсменов» (эсэсовцев на лагерном жаргоне), если не успевали шагать в ногу, что давалось особенно тяжело после долгих часов изнурительного труда без еды. Часто возвращавшимся в лагерь приходилось нести тела погибших и убитых в течение дня. Эта жуткая ноша просто не позволяла держать строй. «Мы ненавидели музыкантов, – вспоминал бывший заключенный. – Колодки уже не держались на ногах. На улице было минус двадцать… Оркестр делал смерть только хуже»[67].

Бывшая польская заключенная Янина Янишевская вспоминала: «Вдруг зазвучала музыка – играли „Фиалки“[68]». Однажды Янишевская наблюдала из женского лагеря за возвращением мужчин со смены:

Я подошла к окну, и мне открылось зрелище, от которого сжалось сердце. По лагерной улице шла, вернее едва брела, процессия живых трупов. Колонну подгоняли заключенные с розгами и били тех, кто шагал слишком медленно. Несколько человек несли мертвых товарищей на временных носилках из жердей. Скорбная картина. Искаженные лица и открытые глаза трупов застыли в предсмертной муке… Шествие сопровождалось маршем[69].

Несмотря на то что другие заключенные их презирали, музыкантов, как профессиональных, так и начинающих, всегда было больше, чем мест в лагерных оркестрах. В августе 1942 года, через несколько месяцев после введения Биркенау в эксплуатацию, на фоне «успеха» первого мужского оркестра был создан еще один. Коллектив, первоначально состоявший из шестнадцати польских музыкантов, переведенных из оркестра Аушвица I, сформировали по инициативе Иоганна Шварцхубера, офицера со стажем работы в лагерях. До войны Шварцхубер был печатником, а потом дослужился до оберштурмфюрера СС (что примерно соответствовало званию старшего лейтенанта). Он отвечал за отбраковку заключенных и отправил тысячи в газовые камеры. Как и основной оркестр Аушвица I, новый коллектив должен был играть марши, когда узники Биркенау шли на принудительные работы и возвращались в лагерь, а также время от времени развлекать эсэсовцев.

Первыми дирижерами мужского оркестра в Биркенау были Ян Заборский и Франц Копка, польские заключенные-неевреи. Однако после смерти Заборского в ноябре 1942 года и некоторой борьбы за место, роль руководителя перешла к польско-еврейскому скрипачу и композитору Шимону Лаксу, выпускнику Варшавской консерватории. Лакса арестовали в 1941 году, когда тот учился во Франции. Прежде чем возглавить оркестр, он работал по большей части переписчиком нот – иногда ему приходилось переписывать мелодии по памяти. Лакс не питал иллюзий относительно любого оркестра в Освенциме – ему было прекрасно известно и о боли, которую музыканты причиняют другим узникам, и о трудностях, с которыми сталкиваются оркестранты, пытаясь играть настоящую музыку. Лакс писал, что, когда в конце 1942 года он фактически стал дирижером, хотя официально капельмейстером оставался Копка, его «потрясли ужасные фальшивые ноты, которые издавали некоторые духовые инструменты… <…> и единственным утешением служило то, что их заглушали удары большого барабана и дребезжание медных тарелок»[70].

Лакс считал, что «музыка была частью лагерной жизни, ничем больше. Она ошеломляла новых заключенных, как и всё, что они видели на территории лагеря в первые дни, к чему они со временем привыкали – пока не становились нечувствительными уже ни к чему… <…> Музыка поддерживала „дух“ (или, скорее, тело) только… <…> музыкантов, которые были избавлены от самого тяжелого труда и питались чуть лучше»[71].

В первые месяцы существования оркестра найти достаточно времени для репетиций было непросто, музыканты-мужчины не освобождались от принудительных работ. Им приходилось играть музыку, работать, возвращаться в лагерь раньше других и снова играть. Лакс постепенно добился некоторых привилегий, в том числе дополнительных часов на репетиции, что позволило снизить тяжелые физические нагрузки для оркестрантов. Вместе с тем, пока в Освенцим прибывали бесконечные эшелоны евреев со всей Европы, профессиональный уровень мужского оркестра Биркенау неустанно рос.

Лакс привлек в быстро растущий коллектив несколько высококлассных, в том числе джазовых, исполнителей. Джаз был под запретом, но некоторые нацисты его любили.

По прибытии в лагерь у ничего не подозревающих евреев, веривших, что их «переселяют», отбирали самое ценное семейное имущество. Изъятые музыкальные инструменты, часто прекрасного качества, доставались оркестру. Лакс писал о «настоящем великолепии» – в распоряжении оркестра были:

…всевозможные деревянные и медные духовые инструменты, начищенные до блеска. Я заметил огромный геликон, тромбон, несколько труб, медные альтгорны, саксофоны, кларнеты, две флейты и пикколо. В одном углу к стене был прислонен внушительных размеров контрабас со смычком, продетым под струны, в другом – большой барабан с тарелками, в третьем – малый барабан со всей перкуссионной атрибутикой. На широкой массивной полке, специально для этого предназначенной, стояло несколько аккордеонов и скрипок в футлярах. В одном из них, несколько бо́льшем, чем остальные, вероятно, хранился альт. Виолончель я так и не увидел[72].

Несмотря на то что Лакс видел и другую – чуть меньшую – полку, заставленную партитурами и стопками чистой бумаги, сборники нот для маршей и копировальная бумага с нотными линиями оставались в постоянном дефиците. Поэтому оркестр мог позволить себе лишь ограниченный репертуар.

Коллектив Лакса был меньше большого симфонического оркестра в Аушвице I и назывался «Лагерная капелла». Вероятно, именно его пример и вдохновил Марию Мандель создать женский оркестр. Музыканты Лакса играли в мужском секторе Биркенау, B1b. Мандель предложила разместить женский оркестр в отдельном бараке в соседнем секторе B1a, чтобы играть марши для узниц, которые ежедневно отправлялись на принудительные работы.

«При Мандель мне пришлось организовывать оркестр, – вспоминала Циппи Шпитцер в интервью 2000 года. – Она заметила, что я художница и музыкантша»[73].

Воспоминания Циппи интересны еще и тем, в какой степени ей удалось добиться расположения Мандель. Чутье подсказывало Шпитцер, как выжить в нацистской системе уничтожения, и она использовала все свои многочисленные таланты и навыки из мирной жизни, чтобы стать незаменимой для надзирательницы, в чьих руках находились жизни всех женщин-заключенных. «Даже она не понимала, как работает система, – говорила Циппи о Мандель. – Ей был важен только результат. Если